Книжный столик
"Были горы Высокой". Воспоминания рабочих тагильских заводов. Революция 1905 года, Первая мировая, Февральская революция.

"Отец, Вася Платоныч, чересчур своих ребят держал строго, и они между собой стали называть его "Дух". "Духами" у нас тут называли полицию."

"Перед смертью Василий Платоныч, как по старинке, благословил все свое имущество двум сыновьям своим: Андрею и Поликарпу. А Федору дал карты. Купил колоду заранее Федьке за то, что играл и овес таскал у него.
- Вот тебе, говорит, карты - пятьдесят два листка. Играй!"

"Один человек знакомый, который служил у него в лакеях, рассказывал, как в тот вечер Демидов забавлялся в саду. Стали для него уху варить на костре. Варят-варяет, а она все не закипает. Тогда Демидов достал из кармана пачку бумажных денег и ну подкладывать их в огонь, чтобы уха скорее вскипела. Вкусная, поди, уха получилась!"

"Случайно раз встретился на плотине с безногим студентом, высланным из Петербурга. Ползал тот на колодках, по колено ног не было. Студент покурить присел. А Борисов шел мимо него. Парень любопытный, остановился, разговорились.
- Кто ты такой?
- Я высланный.
- За что выслан? Как выслан?
Тот объяснил:
- Ты и не знаешь? Студентов, нас, разогнали, а меня вот изувечили. Получил билет такой: нигде больше трех суток не останавливаться. Проходной билет.
Договорились тут, ясно дело. Борисов пригласил его к себе домой, взял извозчика, поехали. Двое суток он у него ночевал, у Борисова. Студент-от прожил, да ушел куда-то, уполз. С тех пор вот Борисов не только перестал проповедовать религию, а проникся духом демократическим. Стал рассказывать товарищам о косвенных налогах, сколько на содержание царской семьи в год тратится. Это вот была первая пропаганда, которую я слышал. Помнится, говорили, что на содержание двора тратится 16 миллионов в год. Сознательные рабочие стали считать себя не за скотину, а за людей. Должен, мол, пользоваться всем тот, кто создал."

"Муж носил прокламации в рудник, в гору, раскидывал их там, агитировал. Проносил он их в подкладке одежи. Я тоже их нашивала. В доме Гущина, где теперь строится большая гостиница, была чайная. Муж скажет, бывало: "Иди вот в чайную. Тебя никто не заметит. Как будто ты с рынка пришла погреться. Посмотри там газету, да и сунь незаметно два-три листочка. Я этак и делала. Ни разу меня с этим не лавливали."

"На мужские собрания мы, женщины, не ходили. У каждой из нас не с кем было ребят оставить. Только когда на дому у тебя собрание, можешь что-нибудь уловить."
читать дальше
"Муж как раз шел к Акинтьеву, а навстречу ему едут с обыском. Он просидел все время обыска у Акинтьева, посылал детей посмотреть, стоят кони полицейские у нашего двора или нет."

"Муж рассказывал, как во время царской коронации он в Москве на Ходынке в охране стоял. Народу там подавили дивно. Реву-то было после. Царь, говорил, дураком дурак. Это только рисуют его таким бравым. Это его бары поддерживают, а то бы он давно сам пропал."

"С наступлением японской войны у Демидова заказов прибавилось. Стали даже пришлых с "волчьими" паспортами на завод принимать."

"Перед 1 мая 1905 года уговорились собраться, провести маевку. Ходили слухи: царя за ноги уже держали, да вырвался, убежал..."

"1 июня был ливень. Несмотря на забастовку, люди вышли спасать рудник. По восемь, по девять часов в воде робили. Я ездил по купцам за мешками, отбирал силой. Мешок с песком положим - держится, вали еще и еще. Рудянка из берегов вышла. Желобья лопнули - и пошло. В шахты-то вода, когда шла, как щепку бревна бросала. Я по хлеб еще ездил, кормить тех, которые робили. В кухне варево все время было. За несколько дней до этого потопа от рабочих была послана делегация в Главное управление демидовских заводов в Петербург. Когда вот они приехали в Питер с требованиями рабочих, в правлении от всяких переговоров отказались, а сказали: "С вами кончено, Медный рудник затоплен." А ведь боле полутора тыщ в горе работало!"

"С дневным поездом в Тагил прибыл вице-губернатор со своей свитой. И когда он подъехал к управлению, к массе рабочих, то стал, как говорится, увещевать ли, укорять ли рабочих. Говорил так любезно: "Братцы, друзья мои, от праздной жизни народ портится." Развалился в экипаже, голову назад откинул, ручкой помахивает. В это время из толпы были выкрики: "То-то, видать, и ты испортился. Шея толще, чем у быка." Сделался небольшой переполох, но кто кричал, доказать не могли, улик не было. А вице-губернатор продолжал уговаривать: "Ведь мы знаем, братцы, друзья мои, что вы не бунтовщики какие-нибудь. Вас вынудила нужда просить прибавки к заработной плате. Вот с вечерним поездом приедет губернатор, вы его встретите по старинному обычаю, с хлебом-солью." Нашлись, конечно, и такие, которые закричали, что нужно это сделать. Которые рабочие имели при себе деньжонки, сделали складчину. Купили серебряное блюдо, заказали в кондитерской Мерцгера хлеб. Избрали представителей для встречи губернатора на станции Тагил. Большинство рабочих из любопытства пошли за представителями посмотреть, как они будут губернатора встречать. И вот только стал поезд останавливаться, подходят они с обнаженными головами, с хлебом-солью к тому вагону, в котором сидел губернатор. А он только ступил ногой на подножку, грозя им пальцем, закричал: "Я вам покажу, мерзавцы, как бастовать!"

"Смотритель мартена Смольников со слезами упрашивал рабочих не бастовать, не останавливать печей, потому что от этого будет большой убыток. Старики сказали: "Нет, печи портить не дадим! Сделаем выплавку, продуем печи и тогда остановим."

"Мастер депо Овчинников выступил против стачки. Все сгрудились. Он стоял перед толпой сухой, высокий, черный и перекошенный. Искривился всем телом и говорит с насмешкой: "Что это вы?" Овчинников стал штрейкбрехером. Один вздумал работать. Прихожу я как-то в депо, а он поползушки на параллель приделывает. Один ворочается, никого больше не было. Этот Овчинников зверски относился к молодежи. Помнится такой случай. Двое подростков работали у паровоза в сильный мороз. Прозябли и забежали в депо погреться. Встали к чугунной печке. Овчинников сзади подкрался к одному из мальчишек, схватил его за руку и прислонил к печке. Одежда на пареньке, вся промасленная мазутом, враз вспыхнула. Если бы не вылили на него там ушат воды, он сгорел бы. Парнишку мы отправили в больницу, а на Овчинникова написали заявление в суд. Дело о нем, однако, замялось. Это было зимой 1905 года. Рабочих Овчинников бить боялся, а над ребятишками измывался как мог. Он был фанатик демидовщины. Умер Овчинников в 1907 году таким образом. Пришел домой, услал своих детишек гулять, закупорил комнату, облился керосином, зажег себя и задохся в дыму."

"Дня за два начали сообщать тем товарищам, которых крепко знали и считали надежными, что вечером с субботы на воскресенье будет массовка. Местом собрания назначили полянку у Шоринской выработки. Там раньше был прииск, золото добывали, а после все поросло ивняком, глушь стала. Место это выбрали потому, что к нему со всех сторон можно подойти незаметно. Сходиться начали, как водится, как будто за грибами, кто за чем. Один старичок, Михаил Афанасьич Шляпников, даже с уздой пошел, будто лошадь в лесу искать. По тропиночкам были расставлены патрули. Тоже кто с корзинкой, кто с палочкой, кто с чем. И похаживали взад-вперед, известно - часовые."

"На третий день после нашей манифестации состоялась черносотенная. С портретами царя, с хоругвями и иконами. Они собрались у Введенской церкви. Потом они все через площадь направились к собору. А от собора мимо завода к Троицкой церкви. Рабочие из механического цеха кричали им: "Сволочи!" А те отвечали: "Мы вам покажем, как "не надо царя".

"Он говорил недолго. Призывал теснее наладить подпольную организацию. Помню, называл царя "Николай Второй и последний." А какой партии был - не знаю."

"Я учился в то время во втором классе. Как сейчас вижу: черноусый дядька "Андрей", машинка небольшая - гектограф - работает на ней он сам. Аршинный ящик с книгами и машинкой этой всегда стоял под кроватью у отца моего, Ивана Порфирьича. Собрания в подполье под домом проводились. Это было в 1905 году, в декабре месяце. Однажды отец работал с обеда, а мать на речку белье полоскать уехала. Дома я один оставался. Выглянул за ворота и увидел полицию у соседа Елесина. Окружили дом и взошли. Я - во двор и заперся кругом. Стал делать яму в снегу за баней. Выкопал яму - давай вытаскивать этот ящик. С трудом выперстил его из избы. И все ж таки схоронил его в яму. Револьвер отцов завернул в полотенце и полез под сенки. Пол у нас в сенях был закованный под гвозди. Только собаке и пролезть, да мне, маленькому. Положил там револьвер. Вылез и стал подметать во дворе. Стучатся в ворота. "Кто тут?" "Мальчик, говорят, открой!" Я им в ответ: "Нет! Мама уехала на речку, дома никого нету. Пускать не велено." В аккурат едет мама с речки. У нее и слезы из глаз покатились, как видит, что у нас под окном полиция. Подъехала к воротам, стучится и подает голос мне: "Сынок, открой!" Я открыл ворота, и они все взошли в дом, обыскивать. Бились они долго, все перерыли-перекидали, на сарае сено поразбросали у нас, а найти ничего не могли. Ни с чем уехали. Отец пришел вечером с работы. Мать ему объясняет: "У нас были с обыском. Все перерыли-перебросали." А он говорит: "Нашли чего? Нет? А кто убрал ящик с книгами и револьвер с полатей?" Мать ему говорит: "Спрашивай у своего варнака. Я на речке была, ничего не знаю."

"Так я со свидания ни с чем и вернулась. Когда мимо тюрьмы ехали, я ревела, не знай как. Пала с саней в снег, и Красиковы потеряли меня. Оглядываются назад - меня нет. А я в снегу лежала без чувств. С тех пор и поседела я. А годов мне было 27."

"По прибытии в Николаевку //тюрьма// меня сразу раздели донага. Старший надзиратель от ненависти заскрипел зубами: "Не носишь креста? Жаль, что не попал раньше к нам, а то бы давно спустили шкуру."

"В арестантские роты политических не сдавали. Боялись, что мы будем агитировать уголовников. Работать нам тоже не разрешали. Сиди без дела, хоть лопни. А нам скучно сидеть, все время работать просимся: дров напилить, поля попахать, кузнечную работу справлять. Нам позволяли только в церковь ходить, а на кой черт нам эта церковь! Утром давали нам кипяток. Хлеба давали два фунта, дели на весь день, как знаешь. Черный, плохой хлеб. Брюхо вздует с него бывало, и все у тебя болит. Сахару к чаю нам нисколь не давали. На обед приносили суп из протухлой рыбы и кашу-мазигу, недоразумение какое-то. Многие болели, многие в могилу ушли. Недаром и поговорка пошла: "Ты, видать, арестантских щей не хлебывал."

"Политических и в кандалах на прогулку важивали, которые даже сами просились, чтобы им на прогулку кандалы надевали. Ведь надзиратели частенько вызовут политического в контору и укокошат его. Скажут потом: "Бежать хотел". А в кандалах уж не побежишь. Сослаться им будет не на что."

"В 1907 году стали сбавлять заработную плату, стали затягивать расчеты. Не рассчитывали людей по три, четыре месяца. Потом стали рассчитывать талонами. Напишут в конторе рудника талон на известную сумму и иди с ним к торгашу, покупай, что угодно. Он выкладывает тебе залежалый товар, зная, что ты все возьмешь. А то бывало и так: встанет в дверях магазина и спрашивает у рабочего: "Что, с талоном поди? Куплю по 20 копеек за рубль. Получай деньги!" Дело сделано, талон продан, деньги получены. Эх, зайти с горя выпить! Вот и пропита вся заработка, а семейство голодуй."

"Под руководством подпольного большевистского кружка основалась касса взаимопомощи, организовалось нелегальное страховое общество от огня и от падежа скота, а перед империалистической войной - больничная касса."

"В 1913 году я поступил в товарищество "Рудокоп" к Александру Никитичу Губину, бывшему секретарю социал-демократической организации, меньшевику. Губин был в этом товариществе смотрителем. Работали мы отрядно. Приходилось зарабливать иногда больше, чем на Медном. Но политически мы шли с Губиным вразрез. Мы с ним все сражались, ему доказывали: "Ты что нас эксплуатируешь? Разве этому ты нас учил?" Это было каждый раз, как несправедливую плату он нам выставлял. Я с ним тоже много шумел. Приходишь к нему на квартиру. Как взойдешь, жена его говорит: "Ну, сейчас будет крик..." Уж как он мне ни объяснял: "Куда вы идете? Пустая ты голова! Буржуазия все-таки должна быть сохранена. Чего мы можем без их, такие пустые головы?"

"Иногда приезжали товарищи из Екатеринбурга. Они так и знали квартиру Копытцева. Один раз даже питерский рабочий недели две жил у Устина. Его везли на суд из Николаевки в поезде. По дороге он выскочил из вагона и отшиб ноги. Раны были на ногах. До Тагила добрался и сразу к Копытцеву. Вот какая тогда была связь у большевиков."

"На Гальянке, да на Ключах одни только разговоры: "Бросить все к черту! Не идти на войну!" А с кулацкой стороны по-другому поговаривали: "Надо разбить Германию!" Это те мужички крепкие, которые сами-то ни в одной войне не были, пуще всего кричали: "До победного конца воевать!" А горняки, что японскую войну испытали, - надо ли им было так говорить?"

"Железный рудник работал лихорадочными скачками, обеспечивая сырье для производства снарядов. Власть администрации очень усилилась. Ведь уволенные рабочие сейчас же попадали в солдаты и отправлялись на фронт."

"Приехали в Варшаву. Там нам выдали каждому по 250 штук патронов и на тысячу человек только 250 винтовок. Прибыли на фронт в 27-й Витебский полк. Выдали старые винтовки, как палки. Полны песку - насилу мы открыли затворы. Кое-как немного прочистили. Во всем полку был один пулемет и тот без ленты патронов. А германцы засыпали наш полк шрапнелью и резали пулеметами."

"Сильный был бой. На восьмые сутки противник отступил от Львова. Нашей дивизии дали семь суток отдыху. Два дня мы варили в котлах белье. Вшей было столь, что не поверишь. Кишмя кишели."

"Нас послали в окопы без ружей. Сказали: "Дожидайтесь, когда кого-нибудь убьют или ранят из передней цепи. Тогда подбирайте винтовки и ложитесь на их место."

"Германец сделал канонаду. Ох, и канонада! Никогда он так не бил по нам. Ясный день был, а стал точно вечер темный. Тут и снаряды рвутся, тут и песок летит, и сено и солома горят, вся деревня горит. И простые снаряды, и зажигательные летят. Крик, вой. Вот тут-то нам жара была. Осталось нас 13 человек от всего полка."

"Слышали мы, что царя Николая свергли. Сюда, в Тагил, телеграмма, видно, пришла. Уж как мы себя тут на высоте почувствовали! На каланчах зазвонили в колокола: "Давай сход!"

"Сколько демонстраций, митингов было! Выступали тут и кадеты, и меньшевики, и кулаки, и рабочие. Как будто об одном говорили, но выходило как-то по-разному. Плотников - кадет, адвокат - на дороге вдруг остановит всех, заорет: "Товарищи! Да здравствует Временное правительство!" Дамочки визжат: "Ура-а-а!.."

"В 1917 году работали в Тагиле: Нижне-Тагильский металлургический завод, Выйский завод, Железный и Медный рудники и ряд мелких полукустарных предприятий. Все они трудились "на оборону". Работало на них очень много таких людей, которые раньше-то в заводы и не заглядывали. Эти люди сделались рабочими для того, чтобы получить отсрочку по призыву на войну. Это были богатые кустари, кулаки, торговцы и прочая шантрапа. Робили они во время войны спокойно, подходяще зарабливали. Поэтому они все были настроены оборончески. Их всячески разжигали на воинственный лад меньшевики и эсеры."

"Положение, брат, было - хуже некуда. Выписки жалованья затягивались. Промтовары неизвестно куда девались. Продовольственные управы работали никуда не годно."