пакетик Клишаса
...Есть большая часть пакета, состоящая из четырех законопроектов, ограничивающих распространение информации. Это то, что известно как запрет на фейк-ньюс, то есть это сознательное распространение заведомо ложной информации и запрет на оскорбление органов власти и символику государственной власти.

К каждому из этих законопроектов прилагаются также поправки в Кодекс об административных нарушениях и поправки в закон о защите информации, в котором, собственно, прописана процедура уничтожения и блокирования этих неправильных сведений. Поэтому у нас получается уже 4 федеральных закона, потому что они все 4 прошли все думские чтения. А то, что в Думе проходит третье чтение, называется федеральным законом, хотя оно в действие еще не вступило.

Сегодня, во вторник эти законопроекты обсуждались в Совете Федерации на профильном комитенте. Система комитетов в Совете Федерации приблизительно та же, что и в Государственной думе, только их там меньше, потому что сенаторов тоже меньше, чем депутатов.

читать дальшеМ.Наки
― В это раз Клишас пришел.

Е.Шульман
― Профильный комитет Совета Федерации, который должен обсуждать все эти 4 законопроекта, возглавляет по приятному совпадению сенатор Клишас. Соответственно, сегодня комитет под его председательством рассматривал законопроекты или федеральные законы его авторства.

М.Наки
― Необъективно как-то, кстати.

Е.Шульман
― Конфликт интересов. Как бы инициатор и председатель комитета — одно и тоже лицо. Тем не менее, благодаря этому удивительному совпадению он все-таки пришел, потому что на все предыдущие думские итерации обсуждения своих инициатив он не приходил. Он один раз пришел на обсуждение на думском комитете, но там ему не понравилось, и он ушел, не дожидаясь даже окончания обсуждения. А на, собственно, пленарные заседания ни на одно из трех он не явился.

Поэтому надо сказать, что сегодня, когда я шла в Совет Федерации, у меня было некоторое подозрение, что он и сейчас не придет, а предоставит сенатору Боковой за него разбираться. Тем не менее, ошиблась я в сенаторе Клишасе. Он мужественно самолично выслушивал всё то, что ему пришлось выслушать.

Чего я там делала? Зачем меня туда черти занесли? Я представляла там экспертное заключение Совета по правам человека. СПЧ в рамках своих полномочий создает экспертные заключения, экспертизы. Для того, чтобы они считались позицией совета, они должны быть поддержаны большей половиной членов. У нас внутри совета выдающаяся демократия. Для того, чтобы образовать позицию совета, нужно всем проголосовать. Поэтому, когда это происходит, это достаточно авторитетный документ. Это не просто какого-то эксперта заключение, а это позиция всего совета в целом.

Дальше мы этот документ направляем в Совет Федерации, и пишем следующее — что вот, мол, мы разобрались, прочитали ваши проекты законов и считаем, что это неправильные проекты законов, поэтому мы советуем их вам отклонить и направить их на согласительную комиссию для доработки. Почему для доработки? Потому что если Совет Федерации отклоняет какой-то закон, принятый Думой, то он не исчезает этот закон в этот момент.

М.Наки
― Я думал, вы про Совет Федерации — он не исчезает.

Е.Шульман
― Совет Федерации тоже не исчезает, не рассыпается. Как сказано в фильме «От заката до рассвета», психи не взрываются, когда на них падает солнечный свет. Действительно, как мы наблюдали, этого не происходит.

Этот закон отклоненный возвращается как бы обратно в Государственную думу и две палаты образуют согласительную комиссию. Собственно, это мы и советовали сделать, потому что это единственный способ каким-то образом избавиться от этих законов на этой стадии.

Моя функция неблагодарная состояла в том, чтобы прийти на заседание комитета и, глядя в глаза председателю, сказать: «Вы знаете, ваши законы не годятся никуда. Мы вам очень сильно советуем их не принимать», и после чего выслушать, как он скажет: «Нет. А мне кажется, это отличные законы — красота. Поэтому давайте мы их примем как можно быстрее». Это был довольно ожидаемый сценарий и, собственно, его предвидеть было нетрудно. Тем не менее, кто-то должен этим заниматься тоже. Поэтому моя функция состояла в том, чтобы прийти и, в общем, честно рассказать всё то, что мы думаем по поводу этих законодательных инициатив.

Я не автор этой экспертизы. Надо сказать, что этот состав СПЧ чрезвычайно богат на очень авторитетных, очень опытных юристов. У нас есть люди, которые были судьями конституционного суда — Тамара Георгиевна Морщакова. У нас есть Анатолий Ковлер, который был судьей Европейского суда. У нас есть такие адвокаты как Юрий Костанов и Генри Резник. У нас есть Ольга Сидорович, которая директора Института права и публичной политики. То есть у нас правоведов, практикующих юристов и теоретических достаточно. Вот они-то, собственно, этим писанием и занимались. Я тут только докладчик.

Это заключение можно прочесть на сайте СПЧ, что я вам и советую сделать, потому что там содержится развернутая правовая аргументация, которая доказывает, почему делать этого не надо.

Я это всё рассказала, насколько смогла. После чего была поддержана неожиданно присутствовавшей на заседании комитета сенатором Нарусовой, которая тоже была против всего этого безобразия и, собственно, голосовала против, когда дело дошло до голосования.

Ну, что я вам хочу сказать по поводу сенатора Клишаса. Не хочется уходить в тонкие психологические анализы, но мне не кажется, что ему большое удовольствие доставляет обсуждение этих тем. Не то чтобы он как-то всей душой бьется за свои законы и выглядит человеком, который, действительно, считает эти законодательные новеллы необходимыми и плодотворными.

Некоторые злые, неправильные люди, не такие как мы, которые пользуются анонимными источниками (а мы никогда не пользуемся анонимными источниками), они даже говорят, что, например, после того, как он попал под публичную критику и некоторые всякие антикоррупционные разоблачения, он стал в некотором смысле уязвим для других групп интересов внутри системы власти, и с целью сделать себя менее уязвимым был вынужден пойти на такого рода сотрудничество, которое предполагает, что он становится некой витриной для заведомо непопулярных инициатив, нужных не ему, а кого-нибудь другому.

(...)

Конечно, когда ты человеку в таком положении говоришь: «Ваши законы являются избыточными, неграмотными с правовой точки зрения и дающими простор для репрессивного, произвольного правоприменения», — то он смотрит на тебя немножко таким, мученическим взором, и написано на нем, что как бы «зачем ты мне это всё рассказываешь? Неужели ты думаешь, что я сам этого не понимаю», — как бы хочет он сказать. Но сказать он этого не может, поэтому он говорит вместо этого что-нибудь другое, менее осмысленное.

М.Наки
― Сказал, что политологический привкус вашей экспертизы.

Е.Шульман
― Да, сказал, что какие-то общие политологические рассуждения. Словом «политологические», он, видимо, думал уязвить меня.

М.Наки
― Видимо, это ругательство какое-то. Я просто не в курсе.

Е.Шульман
― Вероятно. Еще раз я хочу сказать: я не автор этого экспертного заключения. Я его не писала. Я его читала, когда оно обсуждалось по переписке внутри совета. Я даже не предлагала туда никаких поправок, потому что не моего ума это дело. Там есть люди, чья правовая компетенция гораздо выше моей.

Как бы то ни было, завтра будет заседание Совета Федерации. Там они одобрят всю эту красоту солидарным голосованием, за исключением сенатора Нарусовой, которая против, за что ей спасибо.

Что будет дальше происходить? Есть всякие конспирологические домыслы, распространяемые Телеграм-каналами, которых мы не читаем, которые говорят, что вот СПЧ специально выступил против этого пакета, потому что он знает, что президент его не подпишет.

М.Наки
― Да, конечно. Президент всегда делает, как СПЧ говорит.

Е.Шульман
― И самое главное, что, безусловно, всегда не подписывает непопулярные законопроекты. Мы это видели на примере пенсионной реформы. Помните, были такие разговоры? На примере роста НДС, на примере очень много чего.

Давайте я вам скажу — это вот уже по моей прямой специальности — и президент правом вето не пользуется. Он им воспользовался в течение прошлого 6-го созыва один раз, и в течение 7-го начавшегося созыва тоже один раз. И оба раза это были совершенно неполитические и вообще не привлекавшие особенно политического внимания законы.

В прошлом созыве это были поправки к закону о «Сколково». Это был 2012 год — в другой жизни. После этого никакого случая вето не было, а в 7-м созыве, если кто-то помнит, это были поправки к закону об образовании, которые вводили реестр учащихся. Там в какой-то момент решили, что это будет какая-нибудь специальная такая база для педофилов и решили, что не нужен нам реестр учащихся всероссийский. Вот это президент и завитировал. Всё. Конец истории.

Совет Федерации отклоняет принятые Думой законы несколько чаще. Это происходило 23 раза в течение прошлого созыва. Для того, чтобы эта цифра не так сильно пугала, я вам хочу сказать, что каждую сессию (примерно полгода) Дума присылает в Совет Федерации от 200 до 600 новых федеральных законов.

М.Наки
― То есть процент невелик.

Е.Шульман
― Процент даже мы высчитывать не будем, настолько он ничтожен. И в этом созыве это был закон о защите животных. Притравка, помните, да? Притравленные какие-то собаки, которые должны охотиться на каких-то зверей. Это такие подробности, в которые я даже не влезала.

И похоже, скажу я вам, раз уж такой разговор зашел, что на завтрашнем заседании еще один случай отклонения Советом Федерации, принятого Думой федерального закон, случится. Но это будут отнюдь не фейковые новости, отнюдь не штрафы за оскорбление кого бы то ни было. Это будет, похоже, закон о запрете хостелов.

Потому что сегодня, когда мы сидели с сенатором Клишасом и смотрели друг другу в глаза с печалью, в соседнем помещении люди делом занимались, а именно профильный комитет рекомендовал доработать, то есть, соответственно, отклонить для работы на согласительной комиссии этот самый законопроект, который Дума приняла.

Почему это происходит? Ну, во-первых, это вам не штрафы накладывать на журналистов, это серьезный бизнес. Хотя у хостельеров нет какого-то единого лоббистского органа, нет какой-то структуры, которая защищала бы их интересы, но, видимо, какой-то способ донести свою боль до своего законодателя, у них все-таки есть.

Кроме того, есть еще одно соображение. Для города Санкт-Петербурга этот хостельный бизнес является одним из, я бы сказала, градообразующих видов экономической активности. Поскольку это туристический город, туда приезжает много людей, соответственно, много жителей Санкт-Петербурга, таким образом, зарабатывает. Если это все будет оприходовано, то им это не понравится, а их не хочется обижать, потому что… because the reasons — потому что выборы будут осенью.

(...)

Есть еще один, пятый законопроект сенатора Клишаса. Его автором является депутат Луговой. Он как раз известен как «суверенный интернет». На прошлой неделе, в воскресенье состоялся митинг, о котором мы с вами в прошлом выпуске говорили, против этого закона.

Он, вообще, вышел такой «противоклишесевский» митинг. Вообще, если те люди, которые, собственно говоря, уговаривали или каким-то образом принуждали сенатора подписывать то, что он подписал, они, я думаю, должны ему все-таки компенсацию в виде, например, еще каких-нибудь дополнительных часов, потому что он оказался вот просто звездою массовых мероприятий. Теперь его имя, которое никому не было известно вообще никогда, а теперь известно каждому желающему…

(...)

Итак, митинг состоялся. На него пришло 15 000 человек по подсчетам белого счетчика. Это очень консервативная оценка, это минимум. Это люди, которые стоят у рамок и нажимают на кнопочку на такое машинке и считают каждого прошедшего.

М.Наки
― Вы там тоже были?

Е.Шульман
― Я там тоже была. После этого я была не только там, но в Мещанском ОВД, потому что одна из привилегий членов СПЧ состоит в том, чтобы ездить потом по ОВД, если кого-то задерживают.

По какой-то совершенно непонятной надобности после согласованного митинга были задержания. Были перед — шарики отобрали, помните историю с шариками? — были после — после того, как сказали гражданам освободить проезжую часть и не мешать восстановлению движения на проспекте Сахарова, те, кто не освободили ее немедленно, через 10 минут после окончания митинга, уже начали задерживать. То есть люди по мысли полиции должны были как-то раствориться в воздухе или броситься врассыпную. Те, кто не так быстро бросился, были задержаны, некоторых из них даже побили в процессе задержания, что в высшей степени нехорошо.

Теперь это всё зафиксировано, сфотографировано и записано. И когда начнутся у нас через некоторое время по этому поводу суды, то один из способов элитного досуга членов СПЧ состоит в том, чтобы ходить еще и на суды в качестве свидетелей.

В общем, у нас есть много всяких способов, как можно провести воскресный вечер или, например, какой-то рабочий день или, вообще, любое свободное время, которое может у нас неожиданно образоваться. И всё это благодаря, хочется сказать, сенатору Клишасу. Видите как…

М.Наки
― И всё это бесплатно.

Е.Шульман
― Абсолютно.

М.Наки
― Ужас.

Е.Шульман
― Итак, что еще мы должны успеть осветить….

М.Наки
― Подождите, ну, а идейно-то митинг как — получился, не получился?

Е.Шульман
― Идейно митинг получился в том смысле, что: а) он был согласован и разрешен — это в наше время достижение и б) он был достаточно многочислен. Всё, что больше 10 тысяч, привлекает внимание. Все что больше 15 — имеет последствия. 15 тысяч — это порог, за которым начинается уже, так сказать, большой митинг.

Кстати говоря, я преувеличила, как выяснилось, размеры митинга прошлой весной за Телеграм, против блокировки Телеграма, потому что я говорила, что там было 20 тысяч, а там было не 20, там было меньше 15. То есть этот был более многочисленный. Это, кстати, интересно. Например, в этом году марш Немцова превосходил по численности прошлогодний марш Немцова.

М.Наки
― Активизируется политическая активность?

Е.Шульман
― Не то чтобы… как-то разово, кратно, но рост есть. Хотя до этого, например, по маршу Немцова было видно снижение. Ну, это, естественно, такое мероприятие мемориальное самое большое — число людей вышло в момент убийства, а после этого все меньше и меньше, а тут вдруг опять несколько больше.

Поэтому посмотрим, что у нас с суверенным интернетом. То, что он тоже будет принят, ни у кого никаких сомнений вызывать не должно. Мы тут, в нашем эфире с самого начала об этом говорим. Вот эти все опять же фантазии насчет того, что тут отклонят, тут не подпишут, специально внесли, чтобы потом отклонить и типа того, что всем понравится — нет, это так не работает. Такие изысканные сценарии у нас не разыгрываются.

Тем не менее, ́этот идет медленно. Дата присылки поправок скоро завершатся. Там было до 30 марта. Дальше начнутся формирования таблиц поправок. Посмотрим, чего в них. В принципе, эти четыре закона, о которых мы говорили в начале, они изрядно переписались в процессе обсуждения, но я бы не сказала, что они стали лучше. Во-первых, штрафы повысились…

М.Наки
― Да. Это нечастое, кстати, явление, когда только ужесточается и ухудшается после такой массированной критики со стороны вообще всех. Ну, на моей памяти.

Е.Шульман
― Штрафы повысились. По начальной сумме штрафов убрали административный арест. То есть штраф повысили, но арест убрали. И сделали градации, то есть если повлекли ваши фейк-ньюс последствия, если они повлекли последствия особой тяжести, если кто-то умер там в результате… Что выглядит, конечно, как попытка остановить судебный произвол, то есть нужно будет доказать, что вы не просто распространили какую ерунду, неправду, но про НРЗБ, а еще в результате что-то случилось нехорошее с имуществом, жизнью людей, здоровьем, функционированием объектов инфраструктуры.

С другой стороны, благодаря этот попытки уточнить, они накрутили там много еще всяких бессмысленных слов, которые только помогают этому самому произвольному правоприменению, которое мы так не любим.

(...)

Я сегодня, выступая со своим безнадежным посланием, сказала следующее — что «вот советуют вам очень сильно это всё отклонить; если это не случится, мы свою экспертизу направим президента; если и когда закон будет подписан, мы будем заниматься мониторингом его правоприменения, поскольку мы обоснованно опасается всякого рода правоприменительного произвола в этом месте».

Мы, действительно, образуем рабочую группу, которая будет за этим следить и всё записывать. А потом эти люди будут еще получать компенсации в Страсбурге, что тоже довольно часто бывает.

echo.msk.ru/programs/status/2386649-echo/