bon appetit, если что)
Немного о нравах калмыков XVII столетия со слов османского путешественника Эвлия Челеби («Книга путешествий»):

«Когда некоторые из калмыков, дожив до двухсот или трехсот лет, теряют силу, больше не могут ни сесть на коня, ни сойти [с него], их родственникам надоедает выводить их гулять; тогда они варят хвост жирной свиньи, хвост этот по очереди забивают старику в горло и [тем] убивают его, молвив: «Он умер борцом за веру». Все они едят друг друга, однако совершается это по жребию и [только] если кто умрет. К примеру, имеются люди, называемые «карпа». После тайша-шахов [первое] слово принадлежит им. У этих людей карпа имеется четырехгранный деревянный жребий. Этому жребию много тысяч лет, и достался он от предков. Каждая сторона этого жребия выкрашена яркой краской в особый цвет.

И вот, если случится, что человек умер, то, чтобы определить его судьбу, бросают жребий. Если выпадет красный цвет, они говорят, что жребий повелел: «Сожгите на огне!» — и труп сжигают на огне. Если выпадет черный цвет, значит, жребий приказывает: «Закопайте в черную землю!» — и они закапывают покойника в землю. Если выпадет синяя сторона жребия, значит, он приказывает: «Бросьте в воду!» — и тогда они бросают [покойника] в реку Волгу или же идут к той реке, которая близко от их жилья, и бросают в нее. Если же выпадет зеленый цвет — они варят труп и едят. И все это они тотчас проделывают согласно упомянутому жребию. Кроме него, у них нет никакой власти.

Даже когда умер одни из сыновей Мончак-шаха, они на огне превратили его в кебаб, выпустили жир и кровь и съели. Причем когда ели — радовались и веселились. Когда я, ничтожный, проходил мимо, они и меня приглашали к трапезе. «Подойди, — говорили они, — поешь и ты сына нашего падишаха!» Я, ничтожный, сказал: «О, разве мясо человека едят?» Они ответили: «Ха, [конечно], едят! Вот мы едим его мясо, чтобы душа его вошла в душу одного из нас и таким образом разгуливала, не ведая смерти. Ничего вкуснее, чем мясо свиньи, змеи, человека, наш отец сотворить не мог». Тогда я спросил: «А кто это — ваш отец?» Они ответили: «Хаша Сым Хаша» , теперь мне трудно даже написать это слово.

Они — кяфиры, заблудшие; что такое воскресение и воскрешение, вес и весы, рай, ад и чистилище, что такое четверокнижие и пророк, религиозные предписания и сунна — они вовсе не знают. Пожалуй, они — вид скота в образе людей, дети некоего «нечто». Я спросил: «О люди! Разве человеческое мясо едят? Разве оно не горькое?» Один старый калмык сказал: «Горькое, так не ешь. Но если хочешь узнать его вкус, поцелуй женщину один раз; узнаешь, как вкусно. Если бы ты ел человеческое мясо, то обрел бы вечную жизнь, жил бы так же долго, как мы». В тот час кебаб из трупа одного человека поедали сорок-пятьдесят калмыков; его жиром они смазывали себе лица, глаза, туловища; кости же закапывали в землю. [Это было] удивительное и редкостное зрелище». #

После этого как-то уже немного по-другому смотришь на известия того же Матвея Парижского о фактах людоедства у монголов во время Западного похода, которые, однако, у нас обычно принято подвергать сомнению, списывая на намеренную демонизацию и очернение европейскими авторами «безбожных тартар».

Собственно, знаменитая иллюстрация из хроника Матвея Парижского, изображающая татар, пожирающих тела врагов:





Вряд ли, конечно, эта практика на самом деле была так уж повсеместно распространена. Что у монголов времен Бату, что у калмыков позднейшего времени. Иначе о ней сохранилось бы куда как больше различных упоминаний в письменных источниках. Скорее речь все-таки идет о достаточно редком, встречавшемся у отдельных племен или даже просто родов, но упорно не желавшем отмирать до конца пережитке древних обычаев. К слову, о ритуальном поедании умерших, и именно в форме жаркого из баранины с человечиной, применительно к кочевникам Великой степи, исседонам и массагетам, упоминают еще Геродот и позднее Страбон.