Мэтры кино делятся своим мнением.
Режиссер Звягинцев например.

- Обязательно ли было главной героине в конце надевать спортивный костюм с надписью Russia?

- Обязательно! Для меня, знаете, это отсылка к Гоголю, к русской тройке и к вопросу, вросшему в нас с молоком матери: «Куда ж несешься ты?» Но главное и самое обыкновенное объяснение этому состоит в том, что это февраль 2015 года. Ровно год назад была Олимпиада. Все лето и осень 2014 года это была очень модная одежда, особенно в кругу богатых людей. Только эти соображения подтолкнули к такому решению. А потом уже возникли поэтические аллюзии с Русью-тройкой из Гоголя.


- Вы ставите очень точный диагноз эпохе и стране, но не предлагаете выхода из этой ситуации. А что нам дальше делать с этим? И почему вы все-таки решили сделать фокус не на мальчике, который мог бы быть главным героем, как в фильме «Четыреста ударов», где описана похожая ситуация, а на окружающей его среде?

- Ну, скажите, при чем здесь «Четыреста ударов»? Это ваш ряд ассоциаций, ничего такого здесь нет. Но это нормально, что вы увидели в «Нелюбви» свой фильм, а я вижу свой. Для меня же было принципиально, что мальчика, как бы мы ни жаждали, мы больше не увидим. Это эмоциональная резина, которая натягивает тетиву зрителя. Кадр, когда он спускается вниз по лестнице, ничего не предвещает. Он устроен так, что мы понимаем, что мы еще его увидим. Но мы не видим, не видим, не видим. Все оставшиеся полтора часа картины. И для меня это было чрезвычайно важно. То есть этот фильм не о мальчике, а именно о его родителях. Это не «Четыреста ударов», это «Нелюбовь».
Наш мальчик родился в 2000 году, и в 2017-м ему было бы 17 лет. Возможно, 26 марта его бы загребли на марше. Но он до этого не дожил. Хотя мы оставляем пространство для мысли: умер — не умер, где он... Он исчез, он растворился.

- Для меня фильм поделился на эфемерную часть и на очень конкретную часть, связанную с поисковым отрядом, в котором я увидела «Лизу Алерт». Почему вы ввели такое структурированное описание поисков ребенка?

- Мы действительно опирались на опыт «Лизы Алерт», но для нас было принципиально, чтобы в нашем фильме отряды назывались по-другому, потому что наш координатор, Иван, к сожалению, ребенка не нашел. И это была бы дискредитация «Лизы Алерт». «Лиза Алерт» очень важна в этой истории, и для нас было принципиально не придумывать ничего, а встретиться с ними и поговорить о том, как они работают, как действуют в разных условиях. Потому что они действуют совершенно по-разному в лесной полосе, в сосновом лесу или в кустарниках. Для нас же важна каждая деталь. Или, например, почему нашему мальчику 12 лет? Потому что когда родители заявляют о пропавшем ребенке в полицию, там спрашивают, сколько ему лет. Если ему одиннадцать или меньше, это пиши пропало, это беда. А после двенадцати это проблемный мальчик или девочка, которые попали в период пубертата, конфликта с родителями.
Я был недавно на эфире у Антона Долина с Анной Чугриевой, координатором «Лизы Алерт», и она назвала совершенно удивительные цифры. В частности, в 2016 году в стране пропало 6150 человек, и это только известные нам случаи, люди, которые обратились в «Лизу Алерт» с тем, что их близкие исчезли. Из них 1015 человек — это дети от 0 до 18 лет. И они нашли 89% потерявшихся. Эти цифры поражают своей эффективностью. Бывает, теряется по 150—200 человек в день. Это как если бы каждый день падал боинг, как говорит основатель движения Гриша. Но государство почему-то игнорирует это совершенно. При этом о «Лизе Алерт» знают единицы, хотя эти люди совершают настоящий подвиг.

- Это не вопрос, мне просто важно это сказать. Я была координатором в «Лизе Алерт», и, когда я смотрела «Нелюбовь», мне просто не верилось, что кто-то смог показать это так точно в художественном фильме. И я очень надеюсь, что люди по всему миру и по всей стране увидят это и поймут, как оно на самом деле происходит, как уходят дети. Спасибо вам огромное.

- Могу я рассказать одну историю? Подлить масла в огонь. Волонтеры ищут ребенка. И вот посреди ночи в штабе, который находится рядом с домом ребенка, они выясняют, что тот общался с кем-то во «ВКонтакте». Кто-то из поискового спасательного отряда поднимается в квартиру, открывается дверь, выходит родитель — отец или мать — и на сообщение волонтера отвечает: «Подождите, ребята. Время три часа ночи, вы не могли бы завтра утром прийти?» Эта история меня поразила, просто слов нет. Я не мог поверить, что это возможно, но вот представьте себе.

Ну и продюсер Роднянский.

Вот я, например, не верю, что есть зрители отдельно содержательного кинематографа, такая интеллектуальная резервация, и отдельно зрители развлекательного кино. Я верю, что у нас бывает настроение посмотреть глуповатое развлекательное кино, а бывает настроение посмотреть нечто иное. Поэтому когда многие наши коллеги выстраивают стратегии целевой аудитории и попадания в какие-то определенные сегменты, для меня это такое внутреннее начетничество. Я в это абсолютно не верю, для меня это имитация процесса коммуникации с аудиторией. Потому что по-настоящему разговаривать с аудиторией могут очень немногие.

Это проблема не только отечественного кинематографа. Это, скажем так, радикальная смена потребительского поведения, в результате которой создатели контента утратили способность говорить с аудиторией серьезно. Я не верю в слова о том, что люди и так видят это каждый день. Не смотрят они вокруг, не формулируют проблемы и отворачиваются. Смотрят и не видят. Поэтому любая серьезная драма сталкивается с внутренним нежеланием у большой части аудитории, мечтающей прийти в кино и улететь в некий иной мир. Мы же еще живем в стране, в которой безумно популярна фантастика, даже больше, чем в Америке. Потому что для нашего зрителя синие человечки с хвостами интереснее, чем собственная жизнь.

На самом деле кино существует не для того, чтобы расстроить вас. У кино всегда была так называемая терапевтическая функция, которая позволяла разговаривать с аудиторией о важных общественных, личностных, политических и каких угодно других проблемах. Для того чтобы люди, за два часа прожив на экране жизнь других людей, осознали реальность, в которой живут сами, и не допустили таких проблем с самими собой.

Но сейчас эта терапевтическая функция утрачена. Один из моих коллег однажды назвал наше общество больным, который не ходит к врачу. В этом смысле кинематограф может выступать в роли доктора. Это, кстати, великая традиция большой русской литературы и культуры. И Андрей в одном из интервью недавно удачно сказал, приведя цитату какой-то зрительницы: «Посмотрела, пришла домой и захотелось обнять детей». Вот, собственно, для этого и делаются фильмы. Чтобы вы со своими детьми, со своими близкими разговаривали иначе.

www.kinopoisk.ru/interview/2965571/

Искренняя и ничем не подкрепленная уверенность в своей правоте это первый признак надвигающегося маразма. Но тут маразм уже не надвигается, отечественное кино уже давно пребывает в маразме, полном и беспросветном. Причем этот маразм настолько глубок, что они толком не понимают даже что говорят.

Второй признак маразма это нежная любовь к собственному и не только собственному говну. Например для маразматика вполне нормально обмазаться говном самому или измазать стены помещения где он находится. При этом говно в угасающем мозгу превращается в настолько ценный продукт, что маразматик искренне не понимает почему какие-то люди начинают психовать и ругаться завидев его шедевр.

То есть для маразматика нормально сначала заявить о том, что 9 из 10 пропавших людей находятся невредимыми при помощи и волонтеров и полиции, а потом снять фильм про одного единственного которого не нашли, потом заявить что это "наша действительность" и "точный диагноз" и удивляться тому что окружающие "хотят смотреть про синих человечков с хвостами". А потом еще и заявить что вот зритель к врачу не ходит, а ему ведь лечиться надо, потому что это терапия такая.
Таки это маразм.

Вот потому я считаю что для спасения отечественного кинематорграфа, для начала им нужно поставить руководить человека который оный кинематограф искренне ненавидит, сверху донизу. То есть ненавидит настолько, что когда ему говорят слово "тарковский", "сокуров", "рязанов", "данелия", "михалков", "звягинцев" ему немедленно хотелось бы сделать сказавшему это какую-нибудь гадость, или даже больно, физически больно.
Само собой что это должно сразу же отражаться на финансировании различного рода шыдевров.
Узнав о том, что некто собирается снимать ленту "как рязанов" например, этот человек должен немедленно учредить ревизионную комиссию и затребовать сценарий на проверку
Причем никаких увольнений для творцов, творцы должны искренне страдать под руководством этого человека.
И да, у них еще должен быть план по выпуску кино, то есть кино как бы они должны снимать, но при этом делать им этого давать нельзя.
Это важно. Они должны страдать.

Кроме этого необходимо срочно прекратить набор студентов во ВГИК и ГИТИС. Все творческие мастерские необходимо нахер разогнать. Минимум на шесть лет. Та гнусная и порочная система которую творцы называют "творческой преемственностью поколений", должна быть полностью разрушена, до основания.

Без этого никак. Уже никак.