души, деньги, долги
— Мы сейчас уже плохо представляем, что значит владеть человеком или десятком тысяч человек. Что это значит в деньгах?

— Действительно, в магазин дворяне шли не с душами, а с деньгами. Мы с моим соавтором Ильей Воскобойниковым пытаемся придумать модель, как можно переводить души в деньги.

Сейчас считают так: количество душ умножается на средний крестьянский оброк. Получаются усредненные годовые суммы дохода, которыми распола­гали дворяне. Но я против такого способа: дело в том, что предварительные результаты показывают, что чем больше у тебя душ, тем ниже доход с одной души. По моим ощущениям, это связано с управленческими проблемами. Ведь имения были в разных местах России: тут у тебя сто душ, тут тысяча, там две души, и всеми нужно управлять. Это очень большие издержки. На одну бумагу, свечи и почтовую пересылку потратится куча денег, не говоря уже об оплате приказчиков. То есть, если средний оброк был, скажем, пять рублей, то мы должны отнимать какой-то процент, связанный с управленческими издержками. Каких размеров они могут достигать — нужно считать, но не удивлюсь, если окажется, что они достигали 20 %.

Часто проводят экономические параллели между крепостным правом и рабством, но как раз на этом пересчете видно, насколько разные это были модели. Рабство — это большие плантации, и люди на них находятся в одном месте, их можно максимально эксплуатировать, выжимать из них максимальный доход. В России не было плантационного хозяйства, были крупные душевладельцы, имения которых были разбросаны по всей России.

читать дальше— Действительно, крепостной строй обычно называют русским рабством. Мол, о чем можно говорить, если у нас рабство недавно отменили.

— На самом деле, разбирая финансовые документы, я поняла, что мы очень плохо знаем, что такое крепостное право, по крайней мере я — точно. Я была поражена, когда увидела, что граф Воронцов платил своим дворовым бабам за мытье полов в своем же доме. Зачем?! У меня нет ответа. Видимо, были устоявшиеся практики — грубо говоря, определенный объем работ крепостные выполняли в счет барщинного, принудительного труда, а за все сверх этого им нужно было платить.

Конечно, Воронцовы — элита дворянства; в мелких поместьях происходила, по всей видимости, более интенсивная эксплуатация. По крайней мере, доход на крестьянскую душу в мелких имениях был выше, чем в крупных. Но элита российского дворянства совокупно владела более чем половиной крестьянского населения России, поэтому с определенной долей осторожности мы можем говорить, что эта пограничная модель принудительно-наемного труда была привычна для значительной части крестьянского населения. Отсюда вытекает вопрос, где грань между принудительным трудом и наемным.

Вообще, категория дворовых фантастически интересная в этом смысле. Мы смотрим в бумаги и видим, что дворовые богаты, что им платят за многие вещи. У них есть определенные представления о том, как помещик должен с ними обращаться. Как-то в рязанском архиве я прочитала историю, относя­щуюся к началу XIX века, когда дворовый неудачно пытался совершить самоубийство под мостом (хотел себя зарезать) и в ходе расследования заявил, что его помещица возвела на него напраслину, обвинила в краже вещей, а он не крал…

— Какие еще мифы можно развенчать с помощью финансовых документов?

— Например, наше представление о неимоверном богатстве российского дворянства, особенно его элиты, является скорее следствием убедительности русской литературы и искажений в восприятии жизни российского двора со стороны иностранцев. Мы просто смутно представляем реальный годовой доход дворянина, неважно — крупного или мелкого.

Я сейчас разбираю данные, которые показывают доходы дворян, проживавших в Москве. Условно говоря, налоговые декларации. Например, они пишут: у меня тысяча душ, я получаю с них пять тысяч рублей, но у меня при этом долгов на 20 тысяч, по которым я плачу проценты, и поэтому мой «действительный доход» составляет три тысячи. То есть если есть долги (а долги были почти у всех), то сумма ежегодного дохода автоматически уменьшается на размер ежегодно платимых процентов. Колоссальные суммы шли на обслуживание долгов! В этих условиях как именно мы должны оценивать богатство дворянина, его финансовые возможности? Но тут уже возникают сложности перевода языка XVIII–XIX веков на современный экономический язык, которым, как правило, историки владеют только на самом минимальном уровне.

— А коррупция — тоже миф?

— В каком-то смысле. Вопрос, о какой коррупции мы говорим. Если о рутинной — ее бремя было чрезвычайно низким. Предварительные результаты нашей с Игорем Федюкиным работы показывают, что одна крестьянская душа платила «рутинных» взяток по голицынским поместьям в среднем пять-шесть копеек в год (для сравнения: подушная подать в этот период была 70 копеек).

Про взятки (то, что называлось «в почесть») второй половины XVIII века более или менее хорошо известно, что крестьяне были вынуждены все расходы записывать: для них это была финансовая отчетность, и они фиксировали, кому сколько платили — должность, размер, какого числа. Поэтому крестьянское бытовое взяточничество очень хорошо документировано в сравнении с другими источниками. И в случае если чиновник зарывался, например крестьяне приезжали сдавать налог, а чиновник не давал квитанцию, просил крестьян прийти к нему домой, а там уже пытался истребовать денег, и крестьяне были с этим несогласны, то они могли подать жалобу. И в случае разбирательства крестьяне предъявляли свои записи о расходах на чиновника за несколько лет. Потому что в России было наказание за то, что ты взятки берешь, а за то, что даешь, не было — ну или, точнее, закон был в этом отношении туманен.

Взятки были настолько распространены, что процедура их передачи была хорошо регламентирована. Правила, конечно, были негласными. Давали определенные продукты (например, Ольга Кошелева исследовала, как часто взятки давали рыбой, в моем случае чаще встречается вино и сахар). Объем зависел от должности чиновника.

via