«— Скажите, а для вас политическая свобода историографии — синоним ее методологического раскрепощения? В какой степени эти сферы активности для вас взаимосвязаны и как они взаимоопределены?

— Они определены тем, чтобы мне никто не указывал, какой идеологией руководствоваться. И дело даже не столько в методологии. Я думаю, что как раз с методологией исторического исследования и в советское время, в общем-то, все было неплохо. Речь тогда была скорее о шелухе или оболочке идеологии.

Хотя, конечно, многие темы в советское время были либо табуированы, либо их нельзя было исследовать объективно, полагалось произносить какие-то ритуальные заклинания, пользоваться какими-то ритуальными оценками. Что такая необходимость исчезла, безусловно, очень хорошо. По крайней мере, я могу сказать об этом на собственном опыте.
читать дальше
— Иначе говоря, существовала некоторая методологическая шелуха, а сама историография развивалась позитивно, положительно, не ориентируясь на те методологические константы, которые ей навязывались?

— Я бы воздержался от общих оценок, поскольку прежде всего это зависело от качества работы отдельных ученых. Были, вероятно, ученые, которые совершенно искренне верили в марксистско-ленинскую догматику и ей следовали; были ученые, которые каким-то образом мимикрировали; были ученые, которые пытались где-то в чем-то ей противостоять.

Но ведь в историографии было большое количество проблем, в которых возможно было объехать этот идеологический диктат. Были крупные ученые, которые работали хорошо, которые оставили качественные исследования, а было также много слабых ученых, было много конъюнктурщиков.

Когда мы сейчас оцениваем наследие историографии советского периода, надо смотреть на конкретных ученых, на конкретные работы, потому что любая оценка вообще будет односторонней и в этой своей односторонности неверной.

— Все-таки как оценивать советскую методологию исторического исследования? И насколько она влияла на конкретные исследования? В какой степени она была практически увязана с работами историков или же отстояла от них? И влияет ли она сейчас — пусть и остаточно — на эволюцию профессионального сознания?

— А что вы имеете в виду под советской методологией? Экономический детерминизм, базис и надстройку?

— Пятичленку, объективизм, прогрессизм, Великую Октябрьскую социалистическую революцию, понятую как всемирно-исторический сдвиг, закономерно воздействующий, кроме прочего, и на методологические пласты в исторической науке. Да только ли это? Приходится говорить о ряде жестких методологических критериев, которые определяли не только подход к материалу, но и риторику, засевшую в умах.

— Мне, честно говоря, кажется, что это все-таки не столько методология, сколько идеология. Методология по большому счету была одна — не врать, не вырывать фразы из цитат, не фальсифицировать, не игнорировать… Тем более что я говорю не только о политической истории, но, допустим, и об истории русской литературы. Взять то, что близко мне, — историю русской литературы Серебряного века. Я не беру сейчас филологию — всякие колоративы, пежоративы; я беру именно историю литературы, о которой известно, что именно этот период в советское время подвергался существенным идеологическим ограничениям. Надо было произносить ритуальные фразы, что кто-то понял и принял Октябрьскую революцию, как Блок и Брюсов, кто-то там недопонял и недопринял, но все-таки скорее наш, чем не наш, как Волошин или Белый, что кто-то вообще вражина, как Гиппиус, Мережковский и Гумилев.

Если не говорить о табуированных именах, вроде Гумилева, Гиппиус или Мережковского (хотя и их тоже изучали), все-таки было создано много качественных работ по изучению того же русского символизма. А русский символизм был не только литературным течением. Он был очень тесно связан с общественной жизнью, да и напрямую с политикой.

Я могу только сказать немного о своем опыте, потому что я двумя изданиями выпустил собрание политических статей и политических стихов Брюсова. Конечно, обо всем этом в полный голос в советское время говорить было нельзя. Я бы сказал так, что, может быть, нельзя было давать ответы на многие вопросы, но вопросы можно было ставить.

Было очень много наработано и в плане публикации текстов, и в плане комментирования текстов, и в плане освоения архивов. Конечно, с литературой это было делать проще, чем с политическими сюжетами. Но все-таки был очень большой задел, были качественные работы. Именно тогда сформировались очень сильные ученые, многие из которых продолжают работать и сейчас; и работают уже их ученики.

Что из этого было сделано благодаря, а что вопреки — вопрос отдельный. Во всяком случае, огульно зачеркивать все, что было сделано в советское время, конечно, не приходится, опять-таки, надо подходить с выбором и к работам отдельных ученых, и к большим коллективным проектам.»

См.: gefter.ru/archive/16877