Каждое утро я приходил на Варварскую площадь. Там была биржа ломовиков. Законы найма были суровые. Ни с кем из ломовиков в отдельности сговариваться было нельзя. За это могли избить. Ломовики, огромные бородатые мужики в тулупах,-- поверх них они еще носили брезентовые фартуки,-- зычные ругатели и остряки, стояли толпой на площади. Каждый из них должен был быть на виду у старосты, чтобы не пытался перехватить нанимателя и обмануть артель. К ломовикам надо было пробираться через стаи откормленных голубей. Как только появлялся наниматель, староста срывал с себя шапку, все извозчики бросали в нее свои медные номера, и староста, позванивая шапкой, шел навстречу нанимателю. Наниматель вытаскивал столько номеров, сколько ему нужно было "полков" — ломовых дрог. До жеребьёвки происходил ожесточённый торг, хотя давно были известны освященные десятилетиями цепы за перевозку и погрузку.
За месяц этой работы я изучил почти все товарные станции Москвы и множество её амбаров и складов. Это был огромный и мало кому известный мир со своими нравами. Впечатление было такое, что крали все -- заведующие складами, сторожа, грузчики, извозчики и особенно весовщики на товарных станциях. Извозчики крали открыто, а когда попадались, то применяли испытанный приём -- лезли с ошеломляющей руганью в драку. Мало кому хотелось ввязываться в схватку с ражими этими мужиками, связанными к тому же круговой порукой. Воровали всё, вплоть до старых гвоздей и старых рогож. Это делалось внизу. А что происходило вверху, об этом можно было только догадываться. Всё темное, мелкое и алчное было взвинчено до истерии примером Распутина. О нём говорили всюду. Тобольский конокрад, кулак с блудливыми глазами, властвовал над страной, сидел на российском престоле. — Чем мы хуже Гришки Распутина,-- гоготали ломовые извозчики и свистели вслед проходящим женщинам. — Навались, ребята! Тащи, пока есть, что брать! Григорий Ефимович за нас постоит. Небось знаем, как ханжу варят, как коней по ярмаркам воруют. У всей этой банды воров было одно нерушимое святое правило — делиться. Делиться с каждым, кто замешан в краже, давать ему его "законную" долю. А склады! Я видел огромные подвалы, набитые вещами для армии: папахами, что расползались в руках, продувными шинелями из сукна, похожего на рядно, фуражками, потерявшими всякую форму, с поломанными козырьками и кокардами, бутсами с подошвами из горелой кожи, бязевым бельём, раздиравшим до крови тело,— столько в этой бязи было каких-то колючих остей. Всё это зашивали в пахучие новые рогожки и отправляли на фронт. Пожалуй, рогожи были единственным добротным товаром в этом навале гнилья и брака. Я не мог дождаться окончания отпуска, чтобы поскорее вернуться в отряд. Издали он стал мне родным и милым. Казалось, что только там, на фронте, собралось все, что было в России здорового и честного, а здесь -- всё сгнило.»
