И вдруг волна дикого гнева затопила его всего до самого дна души: он понял, что стар, что он - не великий князь, а жалкий беглец (хоть Ульяния ничего такого просто не думала!), что он уже совершил непоправимое и теперь, как камень, пущенный из пращи, обязан долететь до конца.

- Взять! - вскричал. - Взять убийцу! - И с пеною на устах, со страшными, побелевшими от гнева глазами, приказал: - Рубить! Руки, ноги рубить!

Не мог, не мог оставить ее такою вот, разодранной, избитой, и все одно, прекрасной и живой. И холопы, заплечных дел мастера, не раз и не два исполнявшие смертные приказы Юрия, разом побелев и закусив губы, поволокли женщину вон из покоя, а он пошел следом, ибо должен был досмотреть до конца, как, положив на колоду, ей отрубают по локоть ее нежные белые руки (а она кричит уже нечеловеческим предсмертным воплем), как задирают ноги, как безжалостная секира превращает в кровавый обрубок это прекрасное тело и как она, еще живая, живая еще! смотрит на него, уже не крича, с немым, предсмертным укором, голубеющими в предсмертной истоме огромными глазами...
И останет жива? - вдруг помыслил с ужасом князь, - этим обрубком?
- В воду, в воду ее! - заполошно вскричал он и сам, шатаясь, побежал следом, за измазанными кровью холопами, которые, торопясь и дергаясь, несли человеческий обрубок к реке, уливая дорогу кровью, ее кровью! И ввергли в воду, и она еще вынырнула, раз и другой, шевеля кровавыми культями рук и ног, вынырнула, все так же предсмертно глядя на князя и хрипя и, наконец, исчезла в воде, когда Юрий готов уже был потерять сознание.

Нет, я ж говорю, пацан ваш Мартин по сравнению с дедушкой Балашовым. И такое у Балашова сплошь и рядом и, что характерно, основывается на реальных событиях. Как в этом случае, когда бывший смоленский князь решил изнасиловать жену своего соратника, а при попытке сопротивления приказал отрубить ей конечности, а после утопил. Весело жили предки.

С приятным удивлением обнаружил, что я, оказывается, в свои годы не прочитал одну книгу из цикла, хотя она и стояла у меня на книжной полке. Теперь наверстываю.