Кошка Ночной Луны. Morgenmuffel
07.12.2014 в 20:02
Пишет N.K.V.D.:Дідько, знову чергова шароварщина!
(Не могу вспомнить, когда это украинцы Сталина и СССР побеждали? Шо-то с памятью моей стало...)
Лично я считаю, если уж писать фантастику то в таком стиле: таком стиле:
****
– Пан Макрицькiй… – голос, мягкий и одновременно требовательный, принадлежал белокурой женщине лет сорока в светло-сером комбинезоне с орлом Люфтваффе на левой стороне груди, которая, сидя на краешке койки, осторожно держала его за запястье. – Пан МакрицькIй, вы мене розумiете?
Его взгляд приобрел осмысленное выражение, и женщина обрадованно потрепала Леона по плечу.
– Ну? Як справи, пане капiтан?
– Вы маете розмовляти нiмецькою, – прочистил он горло. – Я вiльно зрозумiю вас. Де я?
– Вы – на борту германского патрульного рейдера «Бремен». Я бортврач, обер-лейтенант Карен Зентара. Как вы себя чувствуете? С вами очень хочет поговорить наш командир…
– Как я здесь очутился? – перебил ее Леон. – Сколько… сколько времени я здесь?
****
Негритянка – «Общественный комиссар» – явно превратно истолковала смысл слова «педант» и поглядела на Леона с неприятным интересом.
Макрицкий хорошо знал, какого рода общественность она представляет. За ее спиной стояли тысячи и тысячи семей, которые получали пособие с тридцатых годов двадцатого века. Семей, в которых никто никогда не ударил пальцем о палец – но зато все считали, что проклятые белые богатеи должны их кормить, одевать и всячески развлекать.
Сообщение о том, что он, единственный уцелевший офицер «Галилео», происходит из весьма состоятельного киевского рода, доставило ей определенное удовольствие.
Глава комиссии поглядел на свой хронометр, озабоченно крякнул и поднялся.
– На сегодня достаточно. Капитан Макрицкий, мы ждем вас завтра, в это же время.
Леон встал и коротко поклонился.
– Всегда к вашим услугам.
Негритянка прижала к своей необъятной груди папку из черной кожи и, тяжко размахивая гигантским задом, двинулась к выходу. Рядом с Леоном остановился генерал-майор Савчук, введенный в состав комиссии на чисто формальном основании: оба они прекрасно понимали, что тот ничем не сможет ему помочь.
– Идем, хлопче, – устало произнес он по-украински.
– Я вас измучил, пан генерал? – виновато спросил Леон.
Савчук лишь отрешенно махнул рукой.
– В Киеве очень недовольны всей этой комедией, – сказал он, – но… пока мы в Нью-Йорке.
Они подождали, пока члены комиссии уедут вниз, и вошли в свободный лифт. На первом этаже гигантского небоскреба, в коридоре, отделанном полированными мраморными панелями, наперерез Леону бросился юноша в мундирчике рассыльного.
– Мистер Макрицкий, сэр, – затараторил он, – вас там ожидает какой-то старый джентльмен.
– Старый джентльмен? – удивленно остановился Леон.
Рассыльный подал ему серую шинель.
– Старый и очень суровый, сэр. Он не захотел назвать свое имя и сказал, что будет ждать вас до тех пор, пока вы не освободитесь. Сразу видно человека из прежних времен, сэр, сейчас таких почти не встретишь. Он в холле, сэр.
Леон подпоясался саблей и, застегивая на ходу золотистые пуговицы шинели, двинулся сквозь прозрачные двери, отделявшие холл от гардеробного сектора.
****
– Отвезите меня к Мемориалу 11 сентября, – неожиданно произнес Леон.
Водитель удивленно обернулся.
– Мы же…
– Я заплачу.
Леон порылся в боковых карманах шинели, вытащил сигареты и вспомнил, что в американских машинах пепельниц не встретишь. Стряхивать пепел на пол салона он посчитал ниже своего достоинства – вздохнув, Леон спрятал пачку обратно. В этот момент в окошко просунулась рука с жестяной коробочкой.
– Курите, сэр, – сказал кэбби. – Я сам иногда курю… спасибо, что вы не стали пачкать машину – обычно я очень устаю к вечеру, и чистить салон уже просто нет сил. Вы не угостите меня сигаретой?
Макрицкий протянул ему пачку «Гетьмана». Таксист осторожно вытащил длинную коричневую сигарету, понюхал ее и, довольно вздохнув, спрятал под солнечный козырек.
– Я – потом, – сказал он.
– Возьмите еще пару, – предложил Леон. – Это очень хорошая марка.
Кэбби, казалось, испугался такому предложению.
– Нет-нет, сэр, как я могу, что вы…
Леон молча пожал плечами.
Выбравшись из машины, он тщательно уложил внутри ворота шинели свой белый шарфик – так, чтобы тот закрывал воротник кителя, но оставлял на всеобщее обозрение черный форменный галстук – и зашагал по тротуару. За его спиной тускло светились прожекторы, освещая стеклянные громады старинных билдингов. Когда-то, вспомнил он слова деда, здесь было море огней. Теперь экономят на всем. Теперь каждый прожектор – это чьи-то сосиски социальной помощи… сосисок хочется много, на всех не хватает, вот и приходится вместо былого величия включать дохленькие фонарики: так, разве что для виду.
Мимо Леона, торопливо стуча по тротуарной плитке модными твердыми каблуками, спешили многочисленные в этот час прохожие. Кое-кто украдкой оглядывался: он, неторопливо шествующий в своей серой шинели и высоковерхой фуражке, был слишком чужероден для нью-йоркских улиц. Леон усмехнулся. Спешка здесь была образом жизни, Америка, тянущаяся за претензией на респектабельность, выучилась спешить много десятилетий назад.
За его спиной резко взвыла сирена. Макрицкий обернулся: рядом с ним, впритирку к тротуару, замер полицейский «Форд», увенчанный целой короной мигалок. Двое крепких парней в черных плащах пружинисто вылетели из машины и встали перед ним.
– Документы.
Леон не удивился. Чужих здесь не жаловали. И все-таки – это не «ваши документы, сэр», а хриплый рык уверенных в себе хозяев улиц… он поджал губы и протянул полисмену бледно-голубую карточку с голографическим трезубцем.
– Я ни черта не понимаю, – заявил сержант, осветив офицерскую книжку крохотным фонариком. – У вас есть документ на английском языке? У вас есть документ на право пребывания в Соединенных Штатах? Вы знаете, что в этой стране нельзя носить с собой холодное оружие?
Леон брезгливо поправил на руках перчатки.
– Оно положено мне по форме, – сказал он, доставая удостоверение ООН.
URL записи(Не могу вспомнить, когда это украинцы Сталина и СССР побеждали? Шо-то с памятью моей стало...)
Лично я считаю, если уж писать фантастику то в таком стиле: таком стиле:
****
– Пан Макрицькiй… – голос, мягкий и одновременно требовательный, принадлежал белокурой женщине лет сорока в светло-сером комбинезоне с орлом Люфтваффе на левой стороне груди, которая, сидя на краешке койки, осторожно держала его за запястье. – Пан МакрицькIй, вы мене розумiете?
Его взгляд приобрел осмысленное выражение, и женщина обрадованно потрепала Леона по плечу.
– Ну? Як справи, пане капiтан?
– Вы маете розмовляти нiмецькою, – прочистил он горло. – Я вiльно зрозумiю вас. Де я?
– Вы – на борту германского патрульного рейдера «Бремен». Я бортврач, обер-лейтенант Карен Зентара. Как вы себя чувствуете? С вами очень хочет поговорить наш командир…
– Как я здесь очутился? – перебил ее Леон. – Сколько… сколько времени я здесь?
****
Негритянка – «Общественный комиссар» – явно превратно истолковала смысл слова «педант» и поглядела на Леона с неприятным интересом.
Макрицкий хорошо знал, какого рода общественность она представляет. За ее спиной стояли тысячи и тысячи семей, которые получали пособие с тридцатых годов двадцатого века. Семей, в которых никто никогда не ударил пальцем о палец – но зато все считали, что проклятые белые богатеи должны их кормить, одевать и всячески развлекать.
Сообщение о том, что он, единственный уцелевший офицер «Галилео», происходит из весьма состоятельного киевского рода, доставило ей определенное удовольствие.
Глава комиссии поглядел на свой хронометр, озабоченно крякнул и поднялся.
– На сегодня достаточно. Капитан Макрицкий, мы ждем вас завтра, в это же время.
Леон встал и коротко поклонился.
– Всегда к вашим услугам.
Негритянка прижала к своей необъятной груди папку из черной кожи и, тяжко размахивая гигантским задом, двинулась к выходу. Рядом с Леоном остановился генерал-майор Савчук, введенный в состав комиссии на чисто формальном основании: оба они прекрасно понимали, что тот ничем не сможет ему помочь.
– Идем, хлопче, – устало произнес он по-украински.
– Я вас измучил, пан генерал? – виновато спросил Леон.
Савчук лишь отрешенно махнул рукой.
– В Киеве очень недовольны всей этой комедией, – сказал он, – но… пока мы в Нью-Йорке.
Они подождали, пока члены комиссии уедут вниз, и вошли в свободный лифт. На первом этаже гигантского небоскреба, в коридоре, отделанном полированными мраморными панелями, наперерез Леону бросился юноша в мундирчике рассыльного.
– Мистер Макрицкий, сэр, – затараторил он, – вас там ожидает какой-то старый джентльмен.
– Старый джентльмен? – удивленно остановился Леон.
Рассыльный подал ему серую шинель.
– Старый и очень суровый, сэр. Он не захотел назвать свое имя и сказал, что будет ждать вас до тех пор, пока вы не освободитесь. Сразу видно человека из прежних времен, сэр, сейчас таких почти не встретишь. Он в холле, сэр.
Леон подпоясался саблей и, застегивая на ходу золотистые пуговицы шинели, двинулся сквозь прозрачные двери, отделявшие холл от гардеробного сектора.
****
– Отвезите меня к Мемориалу 11 сентября, – неожиданно произнес Леон.
Водитель удивленно обернулся.
– Мы же…
– Я заплачу.
Леон порылся в боковых карманах шинели, вытащил сигареты и вспомнил, что в американских машинах пепельниц не встретишь. Стряхивать пепел на пол салона он посчитал ниже своего достоинства – вздохнув, Леон спрятал пачку обратно. В этот момент в окошко просунулась рука с жестяной коробочкой.
– Курите, сэр, – сказал кэбби. – Я сам иногда курю… спасибо, что вы не стали пачкать машину – обычно я очень устаю к вечеру, и чистить салон уже просто нет сил. Вы не угостите меня сигаретой?
Макрицкий протянул ему пачку «Гетьмана». Таксист осторожно вытащил длинную коричневую сигарету, понюхал ее и, довольно вздохнув, спрятал под солнечный козырек.
– Я – потом, – сказал он.
– Возьмите еще пару, – предложил Леон. – Это очень хорошая марка.
Кэбби, казалось, испугался такому предложению.
– Нет-нет, сэр, как я могу, что вы…
Леон молча пожал плечами.
Выбравшись из машины, он тщательно уложил внутри ворота шинели свой белый шарфик – так, чтобы тот закрывал воротник кителя, но оставлял на всеобщее обозрение черный форменный галстук – и зашагал по тротуару. За его спиной тускло светились прожекторы, освещая стеклянные громады старинных билдингов. Когда-то, вспомнил он слова деда, здесь было море огней. Теперь экономят на всем. Теперь каждый прожектор – это чьи-то сосиски социальной помощи… сосисок хочется много, на всех не хватает, вот и приходится вместо былого величия включать дохленькие фонарики: так, разве что для виду.
Мимо Леона, торопливо стуча по тротуарной плитке модными твердыми каблуками, спешили многочисленные в этот час прохожие. Кое-кто украдкой оглядывался: он, неторопливо шествующий в своей серой шинели и высоковерхой фуражке, был слишком чужероден для нью-йоркских улиц. Леон усмехнулся. Спешка здесь была образом жизни, Америка, тянущаяся за претензией на респектабельность, выучилась спешить много десятилетий назад.
За его спиной резко взвыла сирена. Макрицкий обернулся: рядом с ним, впритирку к тротуару, замер полицейский «Форд», увенчанный целой короной мигалок. Двое крепких парней в черных плащах пружинисто вылетели из машины и встали перед ним.
– Документы.
Леон не удивился. Чужих здесь не жаловали. И все-таки – это не «ваши документы, сэр», а хриплый рык уверенных в себе хозяев улиц… он поджал губы и протянул полисмену бледно-голубую карточку с голографическим трезубцем.
– Я ни черта не понимаю, – заявил сержант, осветив офицерскую книжку крохотным фонариком. – У вас есть документ на английском языке? У вас есть документ на право пребывания в Соединенных Штатах? Вы знаете, что в этой стране нельзя носить с собой холодное оружие?
Леон брезгливо поправил на руках перчатки.
– Оно положено мне по форме, – сказал он, доставая удостоверение ООН.