Еще немножко из "Записок о польских заговорах и восстаниях" Н.В.Берга. Многие цитаты пугают своей какой-то адской актуальностью...

"Рассказывалось вообще много странного и невероятного. Следственные комиссии, сменявшие одна другую, были сбиты с толку. Одна как бы нападала на след нового заговора, другая находила такие открытия излишним увлечением следователей. Тюрьмы то наполнялись арестантами в такой степени, что не знали, куда сажать, то пустели снова. Из всего написанного об этом времени официально и неофициально едва ли извлекут когда-нибудь настоящую истину."

"...бестолковые метания из стороны в сторону ребят Маевского, очень плохо знавших, как делаются эти дела, а только настораживавших уши по направлению к Западу: что прилетит оттуда; и если что прилетало, ребята бросались со всех ног исполнять, не зная, хорошо это или дурно, идет или не идет к минуте."

"Наступала пора детей и безумцев."

"Отчего (спросят иные очень естественно) дремала в это время до такой степени высшая власть и не отдавала решительных приказаний войскам, патрулям - устранять замечаемые в улицах беспорядки; почему дозволялось полиции быть такой, какой она была? Все это вопросы, на которые отвечать теперь трудно. Их разрешит только будущее."
//однако, какое изящество слога! автор перешел к описанию почти современных ему событий и явно считает позицию, занятую властями, дебильной - но как ловко он это дает понять. Типа - сейчас об этом не поговоришь, а вот в будущем... //

"...сбившиеся с толку ребята, забывшие, что их сила есть сила чисто отрицательная, заключавшаяся в слабости правительства, что выйди правительство хоть чуть из роли, которую, к общему удивлению, играло, и эта сила сейчас бы обратилась в нуль."

//а вообще, это, конечно, был лютый трэш... //

"Страх имени Паскевича, Варшавской цитадели, Сибири и солдатской карьеры на Кавказе или в Оренбургских батальонах был тогда таков, что охлаждал горячность самых отчаянных."

"Они воротились в Куфлев с расстроенным несколько духом, так как оба более или менее убедились, что предводители, пожалуй, кое-какие еще и есть, не предводительствовать, кажется, будет не кем."
читать дальше
"По всему Царству скакали офицеры, которым приказано проследить, не замечается ли где революционного движения, и в случае, если что будет замечено, - распоряжаться энергически. Говорят, что главную массу этих офицеров взяли, по приказанию Паскевича, с какого-то бала: каждому в руки подорожная, простая и ясная инструкция - и катай! Все беспокойное, что, может быть, и подымало там и сям головы, спешило снова спрятаться."

"Раздавшиеся в это время выстрелы из трех домов... обошлись очень дорого жителям этих домов: они были все до одного переколоты разъярившимися австрийскими солдатами."

"...Тиссовский же говорит, что "какой-то нахал в белом сюртуке сам выбрал себя в командующие, пользуясь хаосом."

//адские примеры того, как тогдашние господа либералы понимали подготовку к вооруженному восстанию//

"20-е число пролетело незаметно, в толках об одном и том же предмете, куда кто пойдет... Дворовые люди, конечно, смекнули, что такое затевается господами. Поняли то же самое наиболее сметливые из крестьян, но все село оставалось пока в неведении. Домбровский велел собрать разных бобылей и холостежь как бы на охоту, но решил не говорить им до последней минуты, что это за охота. Большого сопротивления он от них не ожидал. Думал только: чем их вооружить? Вилы все с непрочными деревянными ручками, а косы тонки... Потом предоставил это случаю и судьбе."

"Те из мужиков, кто был посмышленее и пил меньше водки, отвечали господам наотрез, что "бунтовать не пойдут", а кто подпил, те начали плакать и причитать. Потоцкий отделил их от прочих и произнес к ним речь, где были между прочим слова: "Сегодня встает вся Польша; нам ли отставать от братьев?" А Коцешевский прочел им прокламацию, но никто ничего не понял, потому что сильно были пьяны. Затем заряжены ружья и уложены в трое саней. Близ 12 часов поезд тронулся. Потоцкий ехал впереди, верхом, как предводитель. Литынский и Жарский сидели в санях с крестьянами, которых при отправлении оказалось девять человек. Коцишевский ехал верхом сзади, чтобы наблюдать за мужиками, не вздумал бы какой бежать. Но, несмотря на эти предосторожности, лишь только поезд очутился в лесу, двое мужиков тихонько свалились в кусты и давай бог ноги ко дворам.
С остальными семью Потоцкий и трое его приятелей прибыли к Варшавской заставе города Седльцы во втором часу ночи, оставили лошадей под присмотром кучера в поле, а сами пошли по тихим и темным улицам, толкуя о том, как и с чего начинать нападение.
План нападения, сочиненный незадолго до отъезда самим Потоцким, был таков: "прежде всего ударить на гауптвахту, перебить там солдат и ружья их раздать местной организации, которая, без сомнения, не замедлит явиться на выстрелы. Потом, захватив в уездном казначействе и в Провиантской комиссии деньги (которых считали не менее миллиона рублей), идти на собрание, где должен быть бал; перебить там всех русских, арестовать начальника гарнизона Ладыженского и вынудить у него приказание войскам, какое будет потребно. В собрании, вероятно, еще пристанет несколько народу; тогда идти и освободить арестантов, снабдить их оружием гарнизон, а далее действовать по усмотрению."

"К полудню 9 (21) февраля настала в городе необыкновенная тишина. Начальствующий австрийскими войсками генерал Коллин де Колштейн объявил военное положение, которым запрещалось жителям спустя два часа после оглашения показываться на улицах, впредь до особого распоряжения. А кто не послушается, в тех грозили стрелять, и действительно стреляли.
Казалось, все кончено... Вдруг, на следующий день, в 6-м часу утра начавший так грозно и энергически генерал Коллин отступил к предместью Подгурже, а потом удалился в глубь страны. Вслед затем выехали из города президент сената со своим помощником и полицейские власти.
Город ничего не мог понять, что такое творится и чего испугался генерал Коллин. Более влиятельные лица белой партии собрались в доме графа Водзицкого и решили отправить от себя депутацию в Подгурже: спросить у президента сената, действительно ли он и войска удалились из Кракова и назад не воротятся? Получив утвердительный ответ, собравшиеся у Водзицкого составили Комитет общественной безопасности..."

"...слухи и кое-какие революционные явления (захват повстанцами разных казенных сумм) до того перепугали некоторых бургомистров и крейс-комиссаров Галиции, что они решились обратиться за помощью к холопам и возбудить их против помещиков, что всегда так легко. Даже если верить иным официальным источникам, крейс-капитаны и старосты округов Тарновского и Бохенского прямо объявили крестьянам, что "за живого предводителя восстания правительство выдает 5 гульденов, а за мертвого - десять".
Холопство ринулось на ненавистное ему по крови и по преданиям сословие. Произошли сцены, которые тяжело описывать. Помещиков били, увечили, часто ничуть не причастных к заговору. Одного, какого-то Котарского, перепилили пилой. А может, и не одного. Считалось необыкновенным счастьем, если, избив до полусмерти, вязали и отправляли в город. Дома и хутора помещиков на пространстве нескольких округов были разграблены, а кое-где даже и сожжены. Скот и хлеб помещичий разделены мужиками между собой. Разумеется, кто успел, бежал, куда глаза глядят. И долго ни помещиков, ни ксендзов, ни мандатариев //судья//, ни войтов не видно было по селам и деревням. Всех убитых помещиков насчитывалось до 800 семейств. В одном Тарновском округе убито 180 человек, из которых только 16 можно было кое-как узнать в лицо."

"В рядах Клещинского еще на дороге произошли несогласия. Какой-то каменщик из деревни Кленовки, по имени Куна, просто-напросто ругал старую Польшу, говоря, что "если бы не она, не было бы всех этих тревог; и зачем ее восстанавливать?"

"Революционное брожение умов продолжалось в крае еще довольно долго. Поляки не хотели верить, чтобы восстание, в котором принимали участие все высшее сословие, и которое располагало хорошими средствами, чтобы оно действительно кончилось, и кончилось как-то странно вдруг, как будто и не начинавшись."

"После представительной фигуры отошедшего в вечность фельдмаршала непредставительная фигура преемника его казалась еще непредставительнее."