Кошка Ночной Луны. Morgenmuffel
10.12.2012 в 20:04
Пишет Сполох:Чуковский о РепинеОчевидно, каждый из них приобрёл по случаю какой-нибудь холст, якобы написанный Репиным, и теперь хочет показать свою покупку художнику, чтобы он подтвердил своё авторство.
Илья Ефимович торопливо подходит к своим тяжеловесным гостям. Ему не терпится увидеть поскорее, что же они такое принесли. Он всегда был страшно любопытен ко всяким произведениям искусства. Гости не спеша распаковывают привезённые ими покупки. Холсты расстилаются у его ног на траве.
Тут и запорожец с голубыми усами, и бурлак на фиолетовом фоне, и Лев Толстой, перерисованный с убогой открытки. Безграмотные, вульгарные копии, но на каждой подпись великого мастера, в совершенстве воспроизводящая репинский почерк.
Каждая из этих фальшивок - для Репина удар кулаком. Он хватается за сердце и стонет, словно от физической боли. Ему кажется непоправимым несчастьем, что на свете существуют такие темные люди, которым эта наглая мазня может казаться искусством.
Жизнь сразу теряет для него привлекательность. Самое предположение этих людей, что он может быть автором подобных уродств, представляется ему оскорбительным.
- Ирокезы! - кричит он. - Троглодиты! Скотинины! Он всхлипывает и рвётся вперёд - растоптать этот размалёванный хлам, разостланный у его нон на траве.
Посетители смотрят на него с надменной почтительностью, но на миг не теряя своей петербургской благовоспитанной чинности. Один из них, самый импозантный и грузный, аккуратно упаковывая своего запорожца, заявляет вполголоса и с непоколебимой уверенностью, что, право же, это "подлинный Репин" и "вы, Илья Ефимович, напрасно отказываетесь от такого первоклассного полотна".
Репин бледнеет от ужаса, и мне стоит большого труда увести его в чащу сиреней, подальше от этих людей.
В период упадка Репин увлёкся религиозной живописью и начал писать картину "Отойди от меня, сатана!". Картина не давалась ему. Что сделать, чтобы она вышла возможно удачнее? Художник Поленов посоветовал ему верное средство:
- Ты должен хорошо помолиться, прежде чем возьмёшься за кисть. Нельзя браться за религиозный сюжет без поста и молитвы.
- И я послушался, - рассказывал Репин вспоследствии. - Пишу и молюсь. Пишу и молюсь. И пост соблюдаю строгий.
- И что же?
Он засмеялся и ничего не ответил.
Пауза длилась не меньше минуты. Потом он вздохнул и удручённо сказал:
- Такая дрянь вышла!
Когда Репин писал мой портрет, я в шутку сказал ему, что, будь я чуть суевернее, я ни за что не решился бы позировать ему для портрета, потому что в его портретах таится зловещая сила: почти всякий, кого он напишет, в ближайшие дни умирает. Написал Мусоргского - Мусоргский тотчас же умер. Написал Писемского - Писемский умер. А Пирогов? А Мерси д'Аржанто? И чуть только он захотел написать для Третьякова портрет Тютчева, случилос так, что Тютчев в том же месяце заболел и вскоре скончался.
Присутствовавший при этом разговоре писатель-юморист Оршер сказал умоляющим голосом:
- В таком случае, Илья Ефимович, сделайте милость, напишите, пожалуйста, Столыпина!
<...>
Едва только Репин закончил портрет, Столыпин уехал в Киев, где его сейчас же застрелили.
Сатириконцы говорили смеясь:
- Спасибо Илье Ефимовичу!
В то время как другие футуристы пытались уничтожить преграду, стоявшую между ними и Репиным, Хлебников чувствовал эту преграду всегда.
Однажды, сидя на террасе за чайным столом и с любопытством вглядываясь в многозначительное лицо молодого поэта, Репин сказал ему:
- Надо бы написать ваш портрет.
Хлебников веско ответил:
- Меня уже рисовал Давид Бурлюк.
И опять погрузился в молчание.
А потом задумчиво прибавил:
- В виде треугольника.
И опять замолчал.
- Но вышло, кажется, не очень похоже.
URL записиИлья Ефимович торопливо подходит к своим тяжеловесным гостям. Ему не терпится увидеть поскорее, что же они такое принесли. Он всегда был страшно любопытен ко всяким произведениям искусства. Гости не спеша распаковывают привезённые ими покупки. Холсты расстилаются у его ног на траве.
Тут и запорожец с голубыми усами, и бурлак на фиолетовом фоне, и Лев Толстой, перерисованный с убогой открытки. Безграмотные, вульгарные копии, но на каждой подпись великого мастера, в совершенстве воспроизводящая репинский почерк.
Каждая из этих фальшивок - для Репина удар кулаком. Он хватается за сердце и стонет, словно от физической боли. Ему кажется непоправимым несчастьем, что на свете существуют такие темные люди, которым эта наглая мазня может казаться искусством.
Жизнь сразу теряет для него привлекательность. Самое предположение этих людей, что он может быть автором подобных уродств, представляется ему оскорбительным.
- Ирокезы! - кричит он. - Троглодиты! Скотинины! Он всхлипывает и рвётся вперёд - растоптать этот размалёванный хлам, разостланный у его нон на траве.
Посетители смотрят на него с надменной почтительностью, но на миг не теряя своей петербургской благовоспитанной чинности. Один из них, самый импозантный и грузный, аккуратно упаковывая своего запорожца, заявляет вполголоса и с непоколебимой уверенностью, что, право же, это "подлинный Репин" и "вы, Илья Ефимович, напрасно отказываетесь от такого первоклассного полотна".
Репин бледнеет от ужаса, и мне стоит большого труда увести его в чащу сиреней, подальше от этих людей.
В период упадка Репин увлёкся религиозной живописью и начал писать картину "Отойди от меня, сатана!". Картина не давалась ему. Что сделать, чтобы она вышла возможно удачнее? Художник Поленов посоветовал ему верное средство:
- Ты должен хорошо помолиться, прежде чем возьмёшься за кисть. Нельзя браться за религиозный сюжет без поста и молитвы.
- И я послушался, - рассказывал Репин вспоследствии. - Пишу и молюсь. Пишу и молюсь. И пост соблюдаю строгий.
- И что же?
Он засмеялся и ничего не ответил.
Пауза длилась не меньше минуты. Потом он вздохнул и удручённо сказал:
- Такая дрянь вышла!
Когда Репин писал мой портрет, я в шутку сказал ему, что, будь я чуть суевернее, я ни за что не решился бы позировать ему для портрета, потому что в его портретах таится зловещая сила: почти всякий, кого он напишет, в ближайшие дни умирает. Написал Мусоргского - Мусоргский тотчас же умер. Написал Писемского - Писемский умер. А Пирогов? А Мерси д'Аржанто? И чуть только он захотел написать для Третьякова портрет Тютчева, случилос так, что Тютчев в том же месяце заболел и вскоре скончался.
Присутствовавший при этом разговоре писатель-юморист Оршер сказал умоляющим голосом:
- В таком случае, Илья Ефимович, сделайте милость, напишите, пожалуйста, Столыпина!
<...>
Едва только Репин закончил портрет, Столыпин уехал в Киев, где его сейчас же застрелили.
Сатириконцы говорили смеясь:
- Спасибо Илье Ефимовичу!
В то время как другие футуристы пытались уничтожить преграду, стоявшую между ними и Репиным, Хлебников чувствовал эту преграду всегда.
Однажды, сидя на террасе за чайным столом и с любопытством вглядываясь в многозначительное лицо молодого поэта, Репин сказал ему:
- Надо бы написать ваш портрет.
Хлебников веско ответил:
- Меня уже рисовал Давид Бурлюк.
И опять погрузился в молчание.
А потом задумчиво прибавил:
- В виде треугольника.
И опять замолчал.
- Но вышло, кажется, не очень похоже.