У меня от этой истории мурашки по коже(((
Когда самурай влюбляется.

Однажды, когда Ко-но Моронао, регент сёгуната и губернатор Мусаси, находился в своем доме, не имея особого желания идти на службу, произошло следующее. Знатные вассалы всеми силами старались порадовать своего хозяина: каждый день они готовили сакэ и разные лакомства и приглашали самых искусных актеров показать свое искусство перед ним.
В одну из лунных ночей, когда все вокруг затихло и лишь холодный ветер чуть шевелил густой клевер, два слепых музыканта, Синъити и Какуити, под звуки лютни рассказали историю из "Хэйкэ моногатари".

"Однажды, в правление Коноэ-ина, огромная птица нуэ спустилась на крышу дворца Сисин и кричала ночь за ночью. По приказу императора Минамото-но Ёримаса убил ее. Его подвиг привел императора в восхищение, и он тут же накинул на плечи Ёримаса свой алый плащ.
Потом император поразмыслил так: "В награду за это недостаточно дать ему новый ранг или пожаловать ему еще не занятый пост губернатора какой-нибудь провинции. Я знаю, что Ёримаса воспылал неутолимой страстью к Аямэ ("Ирис") из Фудзицубо. Последнее время он ходит подавленный. В награду я дам ее ему. Но, насколько известно, он лишь слышал о ней и никогда ее не видел. Соберем же всех женщин, которые похожи на нее, и, если он не сможет узнать Аямэ, скажем ему: "Любовь твоя так же умопомрачительна, как и великолепие ириса, и посмеемся над ним".
Из трех тысяч своих женщин император выбрал двенадцать женщин, которым позавидовали бы цветы и к которым воспылала бы ревностью луна, приказал им всем одеться одинаково и поместил их за тонкой занавеской из золотой ткани, не приглушив ткани.
Потом он вызвал к внешним покоям дворца Сэйрё Ёримаса и передал ему через одну из придворных дам: "Сегодня в награду за вашу доблесть я подарю вам ирис из болот Асака. Даже если руки ваши устанут, протяните правую и возьмите ее себе в жены".
Ёримаса, стоявший с краю большого зала дворца Сэйрё, явно смутился, переводя взгляд с одной женщины на другую и будучи не в силах указать на тот ирис, о котором он мечтал. Всем девушкам было по шестнадцать лет. Их лица отличались такой красотой, что кисть художника не смогла бы создать что-либо подобное. На всех были ожерелья из золота и изумрудов, они манили глаз, как спелые персики.
Придворная дама рассмеялась и сказала: "Когда поднимаются воды, даже болота Асака могут смутить вас!" Тогда Ёримаса ответил стихами:

Дожди в пятом месяце заливают
прибрежную траву.
Нелегко отличить друг от друга ирисы
и выбрать любимый.

Император вновь восхитился Ёримаса. Он встал, взял за рукав госпожу Аямэ и подвел ее к Ёримаса со словами: "Берите ее себе в жены".
Так, Ёримаса не только подтвердил свою славу великого лучника, убив птицу нуэ, но и показал себя великолепным поэтом, одним-единственным стихотворением завоевав госпожу Аямэ, которой он поклонялся годы и месяцы".

читать дальше (много!)Синъити и Какуити закончили свою историю. Моронао слушал, погруженный в свои думы, отодвинув в сторону подушки. Все, кто находился за ширмой и в саду, разом воскликнули, глубоко тронутые, когда музыканты взяли последний аккорд. После того, как рассказчики ушли, молодые люди и отшельники, собравшиеся позади, говорили друг другу: "Хорошо, что в награду за свой подвиг Ёримаса получил прекрасную девушку. Но ему не даровали ни пяди земли, ни еще чего-нибудь. Это очень, очень плохо!"
Моронао возразил: "То, что вы здесь говорите, удивляет меня. За такую красоту, как Аямэ, я бы с радостью отдал десять провинций или двадцать, а то и тридцать земель". Все пристыженно замолчали.

Случилось так, что этот разговор услышала Дзидзю, стоявшая за ширмой.



Прежде она принадлежал знатному господину, хотя и выскочке. Ей удалось насладиться славными днями правления императора. Но времена переменились, и счастье оставило ее, так что теперь она была частой гостьей в доме Моронао. Дзидзю открыла дверь позади Моронао и смеялась, смеялась безостановочно.
"Все вы ошибаетесь, - сказала она. - Я не думаю, что госпожа Аямэ была так уж красива. О Ян Гуй-фэй говорили, что "когда она улыбалась, все красотки шести дворцов исчезали" Даже если бы собрали тысячи, десятки тысяч женщин, разве Ёримаса не смог бы указать на нее, будь она действительно красива?"
"Вы, господин, - Дзидзю повернулась к Моронао, - сказали, что отдали бы десять провинций за такую женщину. Что ж, если бы вы увидели женщину, похожую на Ниси-но Тои из дворца Коки, дочь принца Хаята и родственницу прежнего императора по материнской линии, я готова поклясться, что вы бы отдали за нее Японию, Китай и Индию".
И она начала шутливо описывать красоту Ниси-но Таи, рассказывая при этом китайские легенды и японские стихи. Закончив, она собралась уходить и уже хотела закрыть дверь, но тут обрадованный Моронао поймал ее за рукав и спросил: "Где эта принцесса? Сколько ей лет?"
"Она - жена одного провинциального господина, - сказала Дзидзю. - Она уже не так красива, как в те годы, когда была при дворе - ее лучшее время прошло, так я думала. Но не так давно, возвращаясь как-то из святилища домой, я навестила ее, и оказалось, что она лучезарнее весенних цветов молодой вишни. Комнату заливал лунный свет, она свернула южную занавеску и перебирала струны лютни. Локоны чудных волос падали ей на лицо, но я могла видеть ее удивительные брови, ее глаза, напоминавшие формой листья лотоса, и невыразимо алые губы. От всего этого - осмелюсь сказать - придет в замешательство сердце святейшего из святых затворников, погруженного в медитацию в скалистой пещере. Так она была великолепна!"



"О, судьба, уготованная божеством свадеб, порой так печальна, - продолжала она. - Ее ожидали увидеть супругой императора или императрицей, а она даже не стала женой сёгуна, ныне правящего страной. Вместо этого прежний император отдал ее Энъя Такасада, офицеру императорской полиции, командный голос которого столь же силен, как и воркование голубя на вершине башни, а живет он в Идзумо, где даже постель слишком груба для ее нежного тела".
Моронао был очень доволен. "Вы поведали столь восхитительную историю, что я не могу отпустить вас без подарков", - сказал он и положил перед Дзидзю десять верхних платьев и подушечку из дерева алоэ. Дзидзю, покрасневшая от смущения при виде столь неожиданно полученных дорогих подарков, колебалась, уходить ей или нет, но тут Моронао наклонился к ней и сказал: "Ваш невероятный рассказ растрогал меня так, что я чувствую, моя болезнь вот-вот пройдет, но в то же время меня как будто одолела новая слабость. Покорнейше прошу вас: не будете ли вы посредницей между мной и этой госпожой? Если вы справитесь, я подарю вам землю или любые сокровища из моего дома, какие вы только пожелаете".
Такой поворот событий удивил Дзидзю. В конце концов, речь шла не об одинокой женщине. Она хотела было сказать, что это невозможно, но побоялась, что тогда она потеряет жизнь или с ней случится еще что-нибудь ужасное. Поэтому она заявила, что попытается поговорить с женщиной, и отправилась домой.
Пока Дзидзю гадала, стоит ли ей начинать подобный разговор, произошло нечто неслыханное. Моронао, регент сёгуната, послал ей сакэ и яства с письмом, в котором явно давил на нее. Решив, что делать нечего, она отправилась к жене Такасада и, в некоторой растерянности, попыталась уговорить ее.
"Мои слова, госпожа, вероятно очень оскорбят вас, - начала Дзидзю. - Об этом следовало бы, услышав, сразу же забыть, но случилось то, что случилось, и я хотела бы узнать, что вы думаете.
Если вы сможете утешить его ненадолго, я думаю, будущее ваших детей будет обеспечено и, осмелюсь сказать, даже у тех из нас, у кого нет средств к существованию, будет на кого опереться. Если вы не станете встречаться с ним слишком часто, можно не бояться, что люди заметят это, как они склонны замечать сети, которые вытаскивают в бухте Акоги. Если все сделать незаметно, подобно тому, как капля росы падает на лист бамбука, у кого могут возникнуть подозрения?"
"Что же вы такое говорите!" - жена Такасада зарыдала, и было ясно, что впредь с ней заводить подобные разговоры бессмысленно.
Тем не менее, помня об обычае северных варваров, которые, говорят, складывают перед домом женщины, чьей любви добиваются, до тысячи палочек, Дзидзю продолжала приходить к жене Такасада каждый день и увещевать ее.
"Из-за вас я попала в беду, - говорила она с обидой, - из-за вас я оказалась в таком ужасном положении. Вы ничем не сможете помочь мне, даже если сжалитесь надо мной и будете раскаиваться в том, что сделали. Но что если предположить, будто господин Моронао - последний, кому вы служили, и послать в ответ хоть одно слово?"
Но все увещевания лишь еще больше угнетали жену Такасада. "Пожалуйста, не мучайте меня, ничего больше не говорите об этом, - говорила она в отчаянии. - Если я понравилась этому несчастному человеку, моя репутация уподобится "переменчивым волнам на берегу Такаси".
Дзидзю ничего не оставалось делать, как отправиться к Моронао и все рассказать. Но Моронао лишь воспылал еще более. Он решил написать ей, в надежде, что жена Такасада смягчится, если он будет настойчиво говорить о своих чувствах. Моронао вызвал известного каллиграфа, отшельника по имени Кэнко, и приказал ему описать чувства на тонкой, ярко-красной бумаге, столь сильно пропитанной фимиамом, что, казалось, прикоснись к ней рукой, и она затеплится. С нетерпением стал он ждать ответа. Гонец вернулся и доложил: "Господин, женщина взяла ваше письмо, но даже не открыла его и бросила в саду. Я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел это, и потому привез его обратно".
Моронао был потрясен.
"Что ж, - сказал он, - оказывается, мастера кисти бесполезны. Впредь не пускайте монаха Кэнко на порог моего дома!"
Тут по каким-то делам случилось проезжать Якусидзи Дзиродзаэмону Кинъёси. Моронао позвал его к себе и сказал с горькой усмешкой: "Эта женщина даже не удосужилась прочитать письмо, которое я послал ей. Она так возмутительно безразлична ко мне. Что бы вы предложили сделать?"
"Ни одно человеческое существо нельзя уподобить ни скале, ни дереву, - сказал Кинъёси. - Какова бы ни была эта женщина, я не могу представить, чтобы она не покорилась, если вы так жаждете ее. Почему бы не послать ей еще одно письмо и не посмотреть, что будет?"
Потом он написал письмо от имени Моронао, в котором было только стихотворение:

Вы возвратили письмо, но, помня,
что его касалась ваша рука,
Я не могу остановиться на одном.

Гонец немедленно повез письмо. Жена Такасада очень удивилась, покраснела и какое-то время стояла молча, держа письмо в рукаве. Посланник решил, что она смягчилась, и, подворачивая рукава, спросил: "Что же вы хотите ответить?"
Но жена Такасада, перед тем, как войти в дом, сказала лишь: "Ночная рубашка, лежащая поверх одеяла".
Гонец спешно вернулся и рассказал, как было дело. Моронао выглядел довольным и раздумывал. Вскоре он вызвал Кинъёси.
"Гонец передал мне, что женщина сказала в ответ: "Ночная рубашка, лежащая поверх одеяла". Что же она хотела этим подчеркнуть: чтобы я послал ей шелковое кимоно? Если так, то я велю послать ей любую одежду. Как вы думаете, она это имела в виду?"
"Нет, господин, - сказал Кинъёси. - Она не подразумевала ничего подобного. В "Син-кокин", среди стихотворений о десяти заповедях есть такое:

Ночная рубашка, лежащая поверх одеяла, слишком тяжела
Не добавляй к своей жене чужую жену.

Я думаю, она намекала на это, говоря тем самым, что вы просите ее о том, чего она должна избегать".
Моронао был потрясен.
"О, почтенный, - сказал он, - вы - несравненный знаток не только пути лука и стрелы, но и пути поэзии. Позвольте преподнести вам подарок".
Затем он сам вынул меч, украшенный золотом, и подарил его Кинъёси. Счастье сопутствовало не Кэнко, а Кинъёси; колесо удачи повернулось, они поменялись местами.
Получив такой ответ, Моронао время от времени вызывал Дзидзю, порой угрожая ей с перекошенным от гнева лицом, порой уговаривая ее, наклонив голову: "Я всегда считал, что в нужный момент не колеблясь отдам жизнь за своего господина. Но сейчас я теряю ее из-за какой-то женщины, и очень сожалею об этом. Когда дни мои будут сочтены, уверяю вас, я возьму вас с собой, и мы вместе пересечем гору Смерти и реку Сандзу".

Дзидзю не знала, как с ним быть. Но потом ей вдруг пришло в голову, что, возможно, Моронао разочаруется в жене Такасада, если увидит ее лицо после купания и без грима. И тогда она сказала, утешая его: "Господин, потерпите еще немного. Пока "я не то чтобы не видел ее и не то чтобы видел", все мои слова будут бесполезны. Я собираюсь устроить так, чтобы вы взглянули на нее, хотя бы издалека".
Моронао улыбнулся про себя и стал ждать удобного случая, как будто это должно было вот-вот случиться. Как-то Дзидзю принесла новости: служанка жены Такасада пришла к ней, как было велено, и доложила: "Сегодня мой хозяин уедет, а госпожа будет принимать горячую ванну". Вечером, вслед за Дзидзю, Моронао прокрался в дом Такасада.
Он оказался в зале с двумя колоннами и стал вглядываться в просвет между перегородками. Женщина, казалось, только что вышла из горячей ванны. Раскрасневшаяся, подобно цветку, он играла краем прозрачной, как лед, рубашки с короткими рукавами, мягко облегавшей ее тело. Длинные влажные волосы красиво ниспадали на плечи. Чувствовался сильный запах ладана, который она зажгла, чтобы одежда пропиталась ароматом. Где же еще можно увидеть такое, в смущении спрашивал себя Моронао. Думая о сказочных цветах святилища богини и ивах под дождем в деревне Чжао-цзюнь, он начинал сильно дрожать.
Прошло немало времени. Дзидзю боялась, что хозяин может вернуться, и потянула Моронао за рукав. Но когда они вышли из дверей Хадзитоми, Моронао упал ниц на крыльце и ни за что не хотел подниматься, как она его ни дергала. Дзидзю опасалась, что он даже может умереть здесь. В конце концов ей удалось доставить его домой, но с этого времени он окончательно заболел болезнью, которая зовется любовь, и во сне и наяву лепетал бессвязные слова. Боясь за свою жизнь, Дзидзю укрылась в деревне, где ее никто не смог бы найти.
Теперь у Моронао не было сводни. Не зная, что делать, он пребывал в печали, пока не придумал следующий план: разными способами он стал распускать слухи, что Энъя Такасада замышляет мятеж против властей, и довел это до сведения сёгуна и командующего Левого крыла стражи Внешнего дворца.
Такасада, узнав об этом, понял, что ему не спастись. Он решил бежать на время в свою родную провинцию, собрать армию из членов своего клана и погибнуть в борьбе с Моронао.
На рассвете двадцать седьмого дня третьего месяца Такасада вместе с тридцатью воинами, в которых был уверен, как в себе, одетыми в охотничьи костюмы и с соколами на плечах, направился к Рэндайно и Нисияма якобы для того, чтобы поучаствовать в ставках на соколиные бои. Однако около Тэрадо он повернул назад, к Ямадзаки, и поехал по дороге в Харима. Тем временем его жена и дети в сопровождении двадцати самых верных слуг тоже покинули дом под видом посещения святынь и храмов. Однако через час они тоже отклонились от первоначального пути и поехали по дороге в Тамба.
В те дни дети охотно поднимали руку на собственных родителей, а младшие братья запросто предавали старших. Не исключением был и младший брат Такасада Сиродзаэмон: он поспешил к губернатору Мусаси и все рассказал ему о планах Такасада. Моронао, когда получил это известие, долго обсуждал его со своими людьми. В конце концов, обозленный тем, что не смог завладеть женой Такасада, он отправился к сёгуну и сказал: "Господин, я предупреждал вас о заговоре Такасада и просил срочно принять меры, но вы не послушались меня. Сегодня же на рассвете он убежал на запад. Если он доберется до Идзумо и Хоки и укрепится с членами своего клана в замке, дело станет очень серьезным".
Испугавшись, сёгун сразу же начал отбирать людей для погони за Такасада. Но все, кто находились рядом, выглядели нервными и напряженными и явно спрашивали себя: выберут меня или кого-то другого? Сёгун понял, что никто из них не годится для того, чтобы убить Такасада. Тогда он вызвал Ямана Токиудзи, губернатора Идзу, Момонои Тадацунэ, губернатора Харима, Охира, губернатора Идзумо, и сказал им: "Я узнал, что Такасада бежал на запад. Отправляйтесь в погоню и убейте его". Все трое не возразили и торжественно приняли приказ.

Токиудзи, который, не зная, зачем его вызвали, явился в гражданском облачении, по-видимому, решил, что, если он отправится домой, чтобы облачиться в доспехи и собрать воинов, он потеряет много времени, и тогда настичь Такасада будет намного труднее. Поэтому он взял доспехи у одного из молодых воинов Моронао, надел их на плечи, а затем, уже взобравшись на коня, завязал веревки. Семь человек: отец, один из его сыновей и вассалы вскоре добрались до дороги в Харима и продолжили погоню. Вскоре за ними последовали в большой спешке еще 250 человек, в том числе старший сын Токиудзи, офицер Правого крыла стражи Внешнего дворца и двое его старших вассалов Кобаяси Минбунодзё и Сакёносукэ, все легковооруженные.
Момонои и Охира также не поехали домой: оба отправили слуг с приказом своим воинам сесть на лучших коней, взять оружие и следовать за ними. Сами же они поскакали по дороге в Тамба. Каждый раз, когда они встречали кого-нибудь, они спрашивали, не проезжал ли на запад кто-нибудь подозрительный. Все отвечали одинаково: "Спешно проезжала дама в паланкине в сопровождении двадцати воинов. Они, должно быть, опережают вас на несколько миль".
"Что ж, значит они не ушли далеко. Подождем наших воинов".
Ночь они провели на постоялом дворе в Хокабэ.
Молодые вассалы Такасада знали, что преследователи могут настичь их в любой момент, и спешили изо всех сил. Но женщина и дети, которых они должны были защищать, задерживали их, и уже в Кагэяма, провинция Харима, первые из преследователей заметили их. Увидев, что оторваться невозможно, они перенесли паланкин в маленький домик у дороги и повернулись лицом к врагу. Затем они сняли плащи, чтобы крепче держать в руках луки, и начали отчаянно стрелять в нападавших. Многие из преследователей были плохо вооружены. Пока они подъезжали и бежали вперед с обнаженными мечами, одиннадцать человек было убито и еще множество - ранено. Но преследователи все прибывали, в то время как у защитников заканчивались стрелы.
Тогда воины Такасада, решив сначала убить женщину и детей, а потом покончить с собой, ворвались в дом. Картина, которую они увидели, были столь душераздирающей, что даже грубые воины не могли сдержать слез. Женщина, красивая, как и прежде, но обезумевшая от горя, казалось, была готова проститься с жизнью и умереть. Рядом с ней сидели ее дети, на лице ее читались волнение и тревога за их судьбу.
Преследователи сразу же приблизились к домику, и один из них отдал приказ: "Помните, зачем мы здесь. Даже если мы убьем Энъя, но не схватим женщину живой, мы не выполним воли господина регента. Не забывайте об этом!"
Хатиман Рокуро решил спасти второго сына Энъя, который жался к матери. Ему было лишь три года. Он взял его на руки, выскочил из дома, по направлению к находившейся неподалеку кумирне, и передал мальчика оказавшемуся там странствующему монаху со словами: "Не возьмете ли этого маленького мальчика с собой в Идзумо, почтенный? Будьте его учителем и позаботьтесь о том, чтобы он, когда вырастет, стал владельцем земли". И Рокуро дал монаху в подарок два кимоно косодэ.
"Конечно, господин", - ответил монах, без колебаний взяв мальчика и подарок.
Рокуро был очень доволен тем, что так быстро справился со своим делом. Он поспешил обратно в дом и сказал воинам: "Пока у меня есть стрелы, я буду защищать вас. Идите в дом, убейте женщину и ребенка и покончите с собой".
Тогда один из членов клана Энъя по имени Мунэмура, губернатор Ямаги, вошел в дом. Он поднес лезвие меча к груди женщины, которая была белее снега и изысканнее цветов, и заколол ее. Женщина со сдавленным стоном упала; алая кровь заливала ее шелковые одежды. Ее пятилетний сын, испугавшись меча, заплакал. С криками "Мама!" он прижимался к лицу матери, которой больше не было. Губернатор Ямаги собрался с духом, посадил ребенка себе на руку, упер меч рукоятью в стену и вогнал его в себя и ребенка до самого основания.
Оставшиеся двадцать два воина вздохнули с облегчением. Они распустили волосы, разделись до пояса и, как только враг приближался, бросались на него с мечами. Они знали, что в любом случае не смогут спастись. Они также знали, что продолжать убивать - значит лишь увеличивать карму греха, но надеялись, что, удерживая врагов, позволят Энъя уйти подальше. Так они сражались около четырех часов, время от времени кидаясь вперед с криками: "Я Энъя! Я Такасада! Убейте меня и покажите мою голову Моронао!" Наконец, когда кончились все стрелы и среди них не осталось ни одного, кто бы не был ранен, они подожгли дом, подождали, пока огонь разгорится, затем вошли внутри и покончили с собой.
Когда дом сгорел, воины Момонои и Охира разбросали в сторону дымящиеся головешки. Под ними они нашли жену Энъя. Ее ребенок, убитый мечом во чреве, наполовину выпал из живота и был покрыт кровью и пеплом. Среди мертвецов, покончивших с собой и валявшихся друг на друге, лежал один, с мальчиком на руках - оба были пронзены мечом. Момонои и Охира решили, что это Энъя, но его лицо так изуродавал огонь, что они не стали брать в голову с собой. Потом они вернулись в Киото.

Тем временем Ямана Токиудзи со своими вассалами ехал по дороге Санъё. Около храма Такара в Ямасаки они вдруг услышали позади себя крик: "Остановитесь! У меня письмо от господина регента! Оно послано вам!"
Они придержали коней, обернулись и увидели на расстоянии трехсот ярдов человека, который кричал: "Я загнал лошадь, и она не может идти дальше! Вернитесь, прошу вас!"
Токиудзи слез с лошади и приказал нескольким воинам: "Узнайте, в чем там дело, и возвращайтесь побыстрее".
Пять самураев поехали обратно и, приблизившись к гонцу, спрыгнули с лошадей и спросили: "Что случилось, господин?"
Человек усмехнулся и сказал: "Сказать по правде, я не гонец господина регента. Я служу господину Такасада, но я не знал, что он решил бежать, и потому не смог сопровождать его. Я хочу отдать жизнь за своего хозяина и потом рассказать в аду, как я это сделал!"
С этими словами он выхватил меч и бросился на врагов. Поединок длился достаточно долго. Когда он ранил трех человек и сам получил две раны, он понял, что пришел конец. Тогда он пронзил себя мечом и умер.
"Негодяй одурачил нас, и мы потеряли время. Беглецы теперь ушли далеко вперед." Ругаясь, Токиудзи и его воины припустили лошадей еще быстрее.
За четыре часа они проехали расстояние в сорок пять миль от Киото до реки Минато. У реки Минато Токиудзи сказал: "Наши лошади слишком устали, чтобы догнать врага до конца дня. Дадим им отдохнуть, а потом продолжим погоню".
Но сын Токиудзи, офицер Правого крыла стражи Внешнего дворца, которому тогда было четырнадцать лет, отобрал несколько молодых нетерпеливых воинов, собрал их вместе и сказал: "Бегущий враг боится нас, поэтому они будут идти и ночью. Мы не можем ждать рассвета только потому, что наши лошади устали. Если мы поступим так, то не сможем настигнуть врага и убить его. Тот из вас, кто хороший наездник, согласится со мной. Не будем ничего говорить губернатору, моему отцу. Догоним врага сегодня же и убьем его!"
С этими словами он вскочил на лошадь. За ним последовали и другие воины. Всего их оказалось двенадцать, самым младшим среди них был Кобаяси Минбунодзё. Всадники ринулись в ночь и возобновили погоню.
За ночь они проехали около сорока миль. Когда они добрались до реки Каку, забрезжила заря. Они посмотрели на противоположный берег через просветы "тумана над рекой", сквозь которые, говорят стихи "видно рукава людей вдалеке". Около тридцати человек, явно не похожих на обычных путешественников, погоняли своих лошадей, слышался беспорядочный топот копыт. Сразу же определив, что это Энъя со своими воинами, офицер Правого крыла стражи Внешнего дворца подъехал к кромке воды и закричал: "Господа, вы так спешите! Я вижу господина Такасада и его людей, не так ли? Сейчас, когда сам сёгун считает вас врагами, и мы преследуем вас, как далеко, думаете, вы сможете убежать? Оставайтесь на месте и сражайтесь, как подобает воинам. Может быть, тогда вы сохраните свои имена в памяти потомков так же долго, как и эта река!"
Энъя Рокуро, младший брат Такасада, повернулся к своим воинам и сказал: "Я готов сразиться и умереть здесь. Вы же езжайте вперед и отстреливайтесь из луков как можно дольше, чтобы брат мог спастись. Ни в коем случае не ввязывайтесь в бой все сразу!"
Рокуро обсудил со своими воинами план сражения и наказал им, как действовать после его смерти. Потом с шестью всадниками он повернул назад. Офицер Правого крыла стражи Внешнего дворца бросился в реку со своими двенадцатью спутниками. Когда они, выстроившись в ряд, начали выезжать из реки, Рокуро и его воины начали стрелять в них с берега из луков. Офицер, прежде чем выскочить на берег, получил три стрелы: одна попала в перья шлема, а две других пронзили рукав. Энъя Рокуро выхватил меч, и воины ринулись друг на друга.



Рокуро сбил с лошади Кобаяси Сакёносукэ и уже приготовился отрубить ему голову, но тут подлетел сын Токиудзи, набросился на Рокуро и убил его. Остальные шестеро воинов тоже погибли. Потом сын Токиудзи и его самураи развесили головы поверженных врагов вдоль дороги и опять бросились в погоню, даже не отдохнув.
За это время Энъя Такасада ускакал со своими людьми вперед мили на три. Но лошади устали и не могли двигаться дальше, поэтому они оставили их и пошли дальше пешими. Такасада решил, что оставаться на главной дороге нельзя. У станции Готяку они свернули и направились к горе Осио. Когда сын Токиудзи стал настигать их, трое воинов Такасада остановились и, спрятавшись за соснами, стреляли в преследователей из луков так быстро, как только могли. Шестеро ехавших впереди было убито Когда стрелы закончились, они выхватили мечи и сражались до тех пор, пока не погибли. Это позволило Такасада спастись. Лошади преследователей тоже устали. Сын Токиудзи понял, что далее гнаться за Такасада невозможно, и повернул с оставшимися в живых воинами назад.
В последний день третьего месяца Такасада добрался до провинции Идзумо. В первый день четвертого месяца Ямана Токиудзи, губернатор Идзу и командующий отрядом, вместе с сыном и тремястами всадниками прибыл в Ясуги в той же провинции. Токиудзи сразу же обнародовал по всей провинции приказ: "Мятеж Такасада провалился. Мы прибыли покарать его. Любой, кто убьет его и принесет его голову, даже если он не имеет ранга и не является самураем, получит награду".
Жадность обуяла не только тех, кто не знал Такасада, но и его дальних и близких родственников, когда они услышали об этом. Все позабыли о полученных от него милостях. И его воины, и воины из других провинций перекрыли дороги и ждали в засаде или метались туда и сюда, охотясь за ним.
Такасада, так и найдя убежища хоть на один день, решил укрыться на горе в Сасау и сражаться. Он спешно направился туда, как вдруг увидел молодого слугу, спасшегося в сражении на дороге в Тамба. Слуга подбежал и сказал: "Господин, для кого вы спасаете свою жизнь? Зачем вы хотите строить крепость? Воины, сопровождавшие вашу жену, были настигнуты врагами в местечке Кагэяма в Харима. Они убили вашу супругу и сыновей, а потом, все до единого, покончили с собой. Я, ничтожный, убежал только для того, чтобы передать вам это".
Едва закончив, слуга вспорол себе живот и упал перед лошадью Такасада. Разъяренный, Такасада произнес: "Я не мог даже короткое время прожить без дорогой жены и детей, а теперь их нет. Зачем же мне жить? Как это ужасно. Пусть я семь раз буду рожден врагом Моронао, пусть он узнает, что это значит для нас".
Он пронзил себя мечом, упал с лошади и умер. К тому времени с ним остался только один воин, Кимура Гэндзо, ибо Такасада отослал тридцать остальных воинов искать место, которое можно было бы превратить в крепость. Гэндзо спрыгнул с коня, отрубил Такасада голову, обернул ее плащом и зарыл на рисовом поле неподалеку. Потом он вспорол себе живот, вытащил свои внутренности, прикрыл ими шею Такасада, прислонился к мертвому телу и так умер.
Воины Токиудзи пошли по следам Гэндзо к рисовому полю, выкопали голову Такасада и послали ее Моронао.
Среди тех, кто стал свидетелем этих событий или слышал о них, не было ни одного, кто бы не говорил: "Господин Энъя слыл честным человеком, не совершившим ни одного преступления. Оклеветанный, он рано закончил жизнь. То же случилось и с Ши Цзи-лунем из царства Цзинь, который был убит из-за Лу Чжу, которая увяла, подобно цветку, в Цзинь-гу".
Моронао впоследствии совершал злые деяния и в конце концов был убит.



Мы полагаем, что справедливо говорят: "Тем, кто приносит пользу другим, Небо обязательно дарует счастье; тем, кто вредит другим, Небо обязательно принесет беду".

Хироаки Сато "Самураи. История и легенды"