и так бывает
Пишет  N.K.V.D.:

Осенью 1675 г. кошевий атаман Иван Сирко вместе с донским атаманом Фролом Минаевым, приведшим 200 казаков, и царским окольничим Иваном Леонтьевым (2000 стрельцов) ходили на Крым. К ним присоединился и отряд калмыцкого мурзы Мазана.
У Перекопа Сирко разделил свое войско. Одна половина войска вторглась в Крым, а другая осталась у Перекопа. Казаки взяли Козлов (Евпаторию), Карасубазар (Белогорск) и Бахчисарай и, обремененные добычей, отправились назад. Хан Эльхадж-Селим-Гирей решил напасть на возвращавшихся казаков у Перекопа, но был атакован с двух сторон обеими частями запорожского войска и наголову разбит.
Казаки скоро двинулись домой. Вместе с ними шло 6 тысяч пленных татар и 7 тысяч русских рабов, освобожденных в Крыму.
Однако около 3 тысяч рабов решили остаться в Крыму, причём многие из них были «тумы», то есть дети русских пленников, родившиеся в Крыму. Сирко отпустил их, а затем велел молодым казакам догнать их и всех перебить. После Сирко сам подъехал к месту бойни и сказал: «Простите нас, братья, а сами спите тут до Страшного суда Господня, вместо того чтобы размножаться вам в Крыму, между бусурманами на наши христианские молодецкие головы и на свою вечную без прощения погибель».

URL записи

Проверил по "Летописи Величко" ("Летопись событий в Югозападной России в XVII веке".), подтверждается, есть в ней такой эпизод. Хотя, к примеру, "Самовидец", источник более ранний и, казалось бы, по времени создания максимально приближающийся к описываемому событию (первая часть летописи была создана вскоре после 1675 или 1676 гг.), об этом походе Сирко вообще не упоминает. Впрочем, другие источники, например, Ригельман, все же сообщают о нем, хотя и с ошибкой в датировке. То есть в целом сомневаться в достоверности рассказа Самуила Величко вряд ли приходится. В основе явно лежит вполне реально имевший место быть инцидент. Хотя и записано это сообщение было десятилетия спустя (сам Величко родился лишь за пять лет до описываемых событий) и безусловно несет на себе следы некоторых преувеличений и домыслов.

Например, слишком круглые числа освобожденных пленных, тех из них, кто решил остаться с казаками, и тех, кто решил вернуться в Крым. Слова Сирко, которые, если и были в действительности произнесены, то за несколько десятков лет бытования в устной традиции могли измениться до неузнаваемости. Да и сам момент с предложением Сирко бывшим пленным решать свою судьбу выглядит довольно странно. С чего вдруг его вообще могла посетить мысль о том, что кто-то из христиан, побывавших в крымском плену, захочет вернуться назад в неволю? А если и захочет, почему их следует отпустить?

Характерно, однако, что пассаж о речи, с которой Сирко обратился к освобожденным христианам, идет в летописи сразу вслед за упоминанием о "разделении" (в оригинале - "разлучении") пленных, которые до этого, видимо, шли общей колонной (собственно, они в летописи поначалу и именуются все вместе "ясырем татарским" - т.е. вообще пленными, а не пленными и освобожденными), на две части - на "басурман" и христиан. Разделение было произведено для того, чтобы более рационально распределить имеющиеся в распоряжении отряда Сирко припасы - между бойцами, освобожденными пленниками и, уже по остаточному принципу, пленными крымцами. Выделенных из общего ясыря татар просто повязали. Видимо, в процессе именно этой сортировки и произошло нечто, что заставило часть из, вроде как, освобожденных из злой неволи христиан обратиться к атаману с просьбой позволить им вновь воссоединиться с близкими людьми из басурманской части пленников. Момент этот затем выпал из рассказов современников, и мотивы Сирко в повествовании Величко в итоге так и остались не достаточно проясненными.

Вряд ли в самом деле, как пишет Величко, дело было в "тумах", т.е. в детях пленных христиан, родившихся уже в Крыму. Те, в большинстве своем, все же должны были быть мусульманами и вряд ли могли бы оказаться в христианской части ясыря 1675 года. Скорее инициатива исходила от их матерей, много лет тому назад угнанных в Крым, а теперь вынужденных возвращаться назад домой... в соседней колонне с собственными детьми и мужьями. Вот только те шли связанными, голодными, вполне возможно, что подвергались по пути издевательствам со стороны пленивших их, и вряд ли получали какую-либо медицинскую помощь. А впереди их и тем паче не ждало ничего хорошего. Да и сами эти женщины, так ли уж должны были радоваться своему освобождению? Кому они теперь, спустя столько лет, были бы нужны в родных краях? Какова была вероятность встретить живыми своих родственников? Какова была вероятность, что те, даже если отыщутся, так уж с охотой примут назад в семью бывшую невольницу? С ее-то прошлым жены или наложницы басурманина? С вечным подозрением на отступничество в вере? С плевками в спину за то, что родила татарчонка, который, быть может, это же село затем и жег...

Не думаю, что Сирко вообще пошел бы на такой неожиданный шаг, как освобождение части пленников и разрешение им вернуться в Крым, если бы просьба эта не исходила от женщин. И свободу, думаю, получили отнюдь не только желающие из христианской части ясыря. Но и те из крымцев, на кого они указали. Освобожденных пленных накормили вместе со всеми. И отпустили. А потом Сирко все-таки изменил свое решение. Не факт, что сам, а не под давлением казачьего круга. В принципе, никакого приказа о резне и вовсе могло не быть - это вполне могла быть и самовольная акция со стороны части возмутившихся решением атамана казаков, с которой Сирко поневоле пришлось смириться. Но факт остается фактом - в Крым не вернулся никто.