Если не открыть Фэйсбук:Последнее время по вечерам я читаю книжку Шейлы Фицпатрик о том, как она в конце 60-х набирала в брежневской Москве архивный материал для своей диссертации про Луначарского. Кто не знает, Фицпатрик — австралийский историк, одна из наиболее серьёзных ныне живущих советологов, первопроходец жанра «повседневная жизнь в сталинском Союзе». Книжка «Шпион в архивах» — дико интересная: там и про диссертационное путешествие (каждая диссертация — это путешествие одиночки), и про жизнь западной аспирантки в Советском Союзе, и про идиотию, бюрократию, нищету, неудобства, шпиономанию, ярких интеллектуалов, бабушек на проходной, запреты и так далее. Ярко, смешно, местами печально. Секторально что-то так и осталось: форма сменилась, но сильно похоже. Книгу стоило бы перевести на русский язык (ну это частое заклинание), историкам это будет любопытно, да и не только им.

Сегодня я наткнулся в ней просто на жемчужную идею. Что-то такое я ощущал сам, но не мог выразить так чётко. Дальше привожу отрывок.

«Со временем, я пришла к следующей гипотезе: исследователи склонны впитывать бюрократический взгляд институций, которые они изучают. Эта мысль появилась несколько лет спустя, когда я столкнулась с британским исследователем (Бобом Дэвисом из Бирмингема), который по московским архивам изучал развитие промышленности в поздние 20-е. Боб рассматривал конфликт в сфере технического образования, приведший к отставке Луначарского, через призму промышленных архивов; я исследовала его через архивы Наркомпроса (я запрашивала документы по промышленности, но мне отказали, поскольку это не являлось моей темой). Интересный момент заключался в том, что Боб считал самоочевидным, что промышленность была убедительным доводом [за отставку], в то время как я считала самим собой разумеющимся фактор Наркомпроса.

Это привело меня к размышлениям на тему того, как Советы, которые были достаточно неумелы в смысле влияния на мнение западного исследовательского сообщества, могли бы улучшить свои показатели. Что им стоило сделать, так это дать западным исследователям доступ в самые запретные из всех советских архивов, а именно в архивы органов безопасности — но больше ни к каким иным архивам не подпускать, так чтобы исследователи автоматически усвоили взгляд учреждения и встроили его в свою работу.
Архивы учреждений полнятся самооправданиями и склонны выставлять само учреждение в самом лучшем свете. Соответственно, архивы сталинского НКВД совершенно точно бы показали органы госбезопасности как борющиеся за общее благо, как сражающиеся с леностью и тупостью прочих институций: к примеру, Наркомпроса, который продолжал попытки направлять несовершеннолетних преступников в свои собственные посредственные коррекционные школы, а не в НКВД-шные; промышленных предприятий, которые нагло продолжали платить заниженные зарплаты тем, кого НКВД осудило на принудительные работы; провинциальных и республиканских властей, которые пренебрегали предоставлением еды и крова тем, кого НКВД депортировало в их регионы; районных советов, которые не создали детских садов с национальным языком для детей этнических депортантов (также в этом бы обвинили Наркомпрос); кадрового отдела ЦК партии, который упорствовал в переназначении любых ГУЛАГ-овских офицеров, демонстрировавших признаки компетентности, и в направлении в администрацию ГУЛАГ сплошных пустышек. … (Моя теория о легковерности исследователей, работающих только с одним архивом, никогда не была проверена на практике, но когда архив ГУЛАГ наконец-то стал доступен западным учёным в 90-е, именно подобного рода вещи в нём и обнаружились)».

Что тут добавить… Где-то так и получается. С поправкой на то, что в условиях нынешней формы «хромой открытости» российских архивов, даже при задействовании разных ведомственных хранилищ, почти всегда очевидно, чему или кому отдаёт предпочтение историк или исследователь.