Некоторые приколы общественного транспорта стары, как сам общественный транспорт. Вот, пожалуйста, из наблюдений К.Г.Паустовского (осенью 1914 г. он как раз устроился работать трамвайным вожатым, затем кондуктором).

Старик со сторублевым билетом

Давно замечено, что люди, чья жизнь проходит в постоянном движении — машинисты, моряки, летчики, шоферы,— бывают несколько суеверны. Суеверны были и мы, кондукторы московского трамвая.
Больше всего мы боялись старика со сторублевым кредитным билетом, так называемой "катеринкой". На билете этом был выгравирован пышный портрет Екатерины Второй с тугим атласным бюстом.
Если говорить без предвзятостей, то старик был даже довольно приятный -- умытый, ласковый и культурный. Из кармана его пальто всегда торчала аккуратно сложенная профессорная либеральная газета "Русские ведомости".
Старик всегда садился в трамвай ранним утром, как только мы выходили из парка и в сумке у нас позванивало 60 копеек мелочи, выданной нам на сдачу.
Больше мелочи нам не давали.
Старик влезал в трамвай и с предупредительной улыбкой протягивал кондуктору сторублевую бумажку. Сдачи, конечно, не было. Но старик её и не требовал. Он покорно сходил на первой же остановке и дожидался следующего трамвая.
Там повторялась та же история.
Так, пересаживаясь из вагона в вагон, старик бесплатно ездил на службу изо дня в день и из месяца в месяц. Придраться к нему было нельзя.
Сторублевая бумажка была всегда одна и та же. Мы, кондукторы линии 8, давно знали на память ее номер — 123715. Мы мстили старику тем, что иногда язвительно говорили:
-- Предъявите вашу "катеринку" номер 123715 и выметайтесь из вагона.
Старик никогда не обижался. Он охотно протягивал нам пресловутую ассигнацию и так же охотно и даже торопливо, стараясь никого не затруднить, выходил из вагона.
Это был неслыханно упорный безбилетный пассажир. Против него были бессильны самые свирепые контролёры.

читать дальше Но мы не любили старика не за эту ассигнацию 123715, а за то, что он, как утверждали старые кондукторы, знавшие его несколько лет, всегда приносил неприятности.
читать дальшеУ меня за трамвайную службу было четыре неприятности.
Вначале я работал вожатым. Я водил вагоны по внутреннему кольцу "Б". Это была дьявольская работа. Вагоны ходили с прицепами. Сцепления были разболтаны, и потому было почти невозможно стронуть вагон с места без того, чтобы не дёрнуть прицеп и не услышать в ответ крикливые проклятья пассажиров.
Однажды у Смоленского бульвара на рельсы въехал белый автомобиль с молоком фирмы Чичкина. Шофер едва плёлся. Он боялся, очевидно, расплескать своё молоко. Я поневоле плёлся за ним и опаздывал. На остановках мой вагон встречали густые и раздражённые толпы пассажиров.
Вскоре меня нагнал один вагон линии "Б", потом -- второй, потом -- третий, наконец -- четвёртый. Все вагоны оглушительно и нетерпеливо трещали.
В то время у моторных вагонов были не звонки, а электрические трещотки.
На линии создавался тяжёлый затор. А шофер всё так же трусил по рельсам впереди меня и никуда не сворачивал.
Так мы проехали с ним всю Садовую-Кудринскую, миновали Тверскую, Малую Дмитровку, Каретный ряд. Я неистово трещал, высовывался, ругался, но шофёр только попыхивал в ответ табачным дымом из кабины.
Сзади уже сколько хватал глаз ползли, оглушая Садовые улицы трещотками, переполненные пассажирами "букашки". Ругань вожатых сотрясала воздух. Она докатывалась от самого заднего вагона ко мне и снова мощной волной катилась назад.

Я пришёл в отчаяние и решил действовать. На спуске к Самотеке я выключил мотор и с оглушительным треском, делая вид, что у меня отказали тормоза, ударил сзади чичкинский автомобиль с его нахалом-шофёром.
Что-то выстрелило. Автомобиль осел на один бок. Из него повалил белый дым. Усатый шофёр выскочил на мостовую, вытащил из кармана полицейский свисток и заливисто засвистел. Это было для меня полной неожиданностью. Я увидел, как с Самотечной площади бегут к вагону, придерживая шашки, околоточный надзиратель и городовой.
В общем, на следующий день меня разжаловали из вожатых в кондукторы.

Но на этом мои злоключения не кончились. Вскоре меня оштрафовали за то, что я сидел на задней площадке, когда мой вагон проходил по Театральной площади. На Театральной площади кондукторам полагалось стоять, так как это было самое оживлённое место в Москве, где пассажиры беспрерывно вскакивали и выскакивали на ходу.
Потом мы, молодые кондукторы, придумали очень удачный, как нам сгоряча показалось, способ, чтобы немного передохнуть среди суматошного дня. Мы сговаривались с вожатым и уходили с конечной станции минуты на две, на три раньше, чем полагалось по расписанию, или, как говорили трамвайщики, "не выдерживали интервала".
Вожатый давал полный ход, мы быстро догоняли передний вагон той же линии и веселились. Передний вагон подбирал всех пассажиров, а мы шли порожняком. В вагоне было пусто и тихо, можно было даже почитать газету.
Способ этот казался нам безукоризненным. Но мы, конечно, как это часто бывает, "поскользнулись на апельсиновой корке", начали пересаливать и носиться порожняком по Москве по три-четыре рейса подряд. Выручка у нас стала меньше, чем у остальных кондукторов. Начальство тотчас заподозрило неладное. В конце концов, нас накрыли на этой хитрости и жестоко оштрафовали.

Эти неприятности обошлись без вмешательства старика со сторублёвым билетом. Но однажды старик сел в мой вагон, и самый вид его показался мне более подозрительным и зловещим, чем всегда,-- старик весь сиял от расположения ко мне, кондуктору. Может быть, потому, что я проглядел и старику удалось проехать бесплатно не одну, а две остановки. Когда старик сошёл, вожатый -- человек молчаливый и мрачный -- с треском отодвинул переднюю дверь и крикнул мне через весь вагон:
-- Теперь гляди, кондуктор! Как бы не случилось беды!
И он с таким же треском захлопнул дверь.
Я ждал неприятностей весь день, но их не было. Я успокоился. В полночь мы отошли от Ярославского вокзала последним рейсом.
В вагоне было несколько пассажиров, и ничто не предвещало беды. Я даже беспечно напевал про себя очень распространённую в то время песенку:

Ах вы, пташки-канашки мои!
Разменяйте бумажки мои...

У Орликова переулка в вагон вошёл плотный господин в пальто с воротником "шалью" и элегантном котелке. Всё в нем изобличало барство -- слегка припухшие веки, запах сигары, белое заграничное кашне и трость с серебряным набалдашником.
Он прошёл через весь вагон походкой подагрика, опираясь на трость, и тяжело сел у выхода. Я подошёл к нему.
-- Бесплатный! -- отрывисто сказал господин, глядя не на меня, а за окно, где бежали, отражаясь в стеклах вагона, ночные огни.
-- Предъявите! -- так же отрывисто сказал я. Господин поднял набрякшие веки и с тяжёлым пренебрежением посмотрел на меня.
-- Надо бы знать меня, милейший,-- сказал он раздражённо.-- Я городской голова Брянский.
-- У вас, к сожалению, на лбу не написано,-- ответил я резко,-- что вы городской голова. Предъявите билет!
Городской голова вскипел. Он наотрез отказался показать свой бесплатный билет. Я остановил вагон и попросил его выйти. Городской голова упирался.
Тогда, как водится, дружно вмешались пассажиры.
-- Какой он городской голова!-- сказал из глубина вагона насмешливый голос.-- Городскому голове полагается на своих рысаках ездить. Уж что-что, а это мы хорошо знаем. Видали мы таких голов!
-- Не ваше дело! -- крикнул господин в котелке.
-- Батюшки! -- испугалась старуха с кошелкой яблок.-- Зычный какой! Богатые, они всегда скупятся. Пять копеек на билет им жалко. Так вот и капиталы себе набивают -- по полушке да по копейке.
-- А может, у него в кармане шиш с маслом,-- засмеялся парень в картузе.-- Тогда я за него заплачу. Бери, кондуктор! Сдачу отдай ему на пропитание.
Кончилось все это тем, что взбешённый городской голова вышел из вагона и так хлопнул дверью, что зазвенели все стёкла. За это он получил от вожатого несколько замечаний в спину по поводу его нахальства, котелка и сытой рожи.
Через два дня меня вызвал начальник Миусского парка, очень бородатый, очень рыжий и очень насмешливый человек, и сказал громовым голосом:
-- Кондуктор номер двести семнадцать! Получай вторичный выговор с предупреждением. Распишись вот здесь! Так! И поставь свечку Иверской божьей матери, что всё так обошлось. Виданное ли дело -- выкинуть из вагона городского голову, да ещё ночью, да ещё на Третьей Мещанской, где и днём-то тебя каждый облает да толкнет.

Начальник парка потребовал, чтобы я рассказал ему историю с городским головой во всех подробностях. Я рассказал и упомянул, между прочим, о старике со сторублёвым билетом и о том, что, по мнению кондукторов, этот старик приносит несчастье.
-- Слышал я об этом старикашке проклятом,-- сказал начальник парка.-- Как бы его подкузьмить, такого артиста?
Кондукторы линии 8 давно мечтали подкузьмить этого старика. У каждого был свой план. Был свой план и у меня. Я рассказал его начальнику парка. Он только усмехнулся.
Наутро мне были выданы под расписку сто рублей бумажной мелочью.
Я ждал старика три дня. На четвёртый день старик, наконец, попался.

Ничего не подозревая, радушно и спокойно, он влез в вагон и протянул мне свою "катеринку". Я взял её, повертел, посмотрел на свет и засунул в сумку. У старика от изумления отвалилась челюсть.
Я неторопливо отсчитал 99 рублей 95 копеек, два раза пересчитал сдачу и протянул старику. На него было страшно смотреть. Лицо его почернело. В глазах было столько жёлтой злости, что я бы не хотел встретиться с этим стариком в пустом переулке.
Старик молча взял сдачу, молча сунул её, не считая, в карман пальто и пошёл к выходу.
-- Куда вы? -- сказал я ему вежливо.-- У вас же есть, наконец, билет. Можете кататься сколько угодно.
-- Зараза! -- хриплым голосом произнёс старик, открыл дверь на переднюю площадку и сошел на первой же остановке. Сделал он это, должно быть, по застарелой привычке.
Когда вагон тронулся, старик изо всей силы ударил толстой тростью по стенке вагона и еще раз крикнул:
-- Зараза! Жулик! Я тебе покажу!
С тех пор я его больше не встречал. Передавали, что кое-кто из кондукторов видел его после этого случая. Старик бодро шагал пешком из дому на службу. В кармане его пальто всё так же торчала аккуратно сложенная газета "Русские ведомости".
Сторублевая бумажка 123715 была выставлена, как трофей, в Миусском парке на доске эа проволочной сеткой, где вывешивались приказы. Она провисела там несколько дней. Перед ней толпились кондукторы, узнавали её "в лицо" и смеялись. А я заслужил сомнительную славу находчивого человека.
Только это обстоятельство и спасло меня от увольнения, когда я сознательно провез без билетов двадцать вооружённых человек и нарвался на контролёра.
читать дальше Это было ночью. У Ярославского вокзала в вагон селя солдаты, одетые по-походному -- с патронными сумками, винтовками, туго затянутые по новеньким шинелям кожаными поясами. Это были запасные -- бородатые,
обветренные люди, оробевшие в незнакомой и непонятной Москве. Ехали они с Ярославского вокзала на Брестский, а оттуда -- в действующую армию. Трёх солдат провожали жёны, закутанные по самые глаза тёплыми платками. Они крепко держали мужей за рукава шинелей и молчали. Молчали и солдаты.
Я совершил два служебных преступления -- провёз солдат с жёнами бесплатно и, кроме того, пустил в вагон трамвая вооружённых людей, что строжайше воспрещалось. На Екатерининской площади в вагон вошёл контролёр.
-- Не трудитесь,-- сказал я ему.-- Билетов у солдат всё равно нету.
-- За счёт датского короля везёте? -- спокойно спросил контролёр.
-- Да. За счёт датского короля.
-- Весёлое дело! -- промолвил контролер, записал мой номер и соскочил на ходу из вагона.
Вскоре после этого меня снова вызвал рыжебородый начальник парка. Он долго смотрел на меня, поводил бровями, что-то соображая, потом сказал на "вы":
-- С пассажирами вы работать не можете. Это ясно! У вас уже, слава те господи, три выговора.
-- Ну что ж! Увольте меня.
-- Уволить недолго. Только зачем? Я переведу вас на ночную работу в санитарных вагонах. Будете развозить раненых с вокзалов по госпиталям. Вы ведь студент?
Я согласился. Эта работа казалась мне гораздо благороднее, чем утомительная возня с пассажирами, билетами, со сдачей.
С облегчением я сдал свою сумку артельщику и пошёл домой.
Я шел по Грузинам. Ветер трепал язычки газовых фонарей. Ночной воздух с лёгким привкусом газа, казалось, сулил мне перемены в жизни, путешествия, новизну.

(с) К.Г.Паустовский "Повесть о жизни. Кн.2. Беспокойная юность".
См.: www.lib.ru/PROZA/PAUSTOWSKIJ/lifebook2.txt