Книжный столик
А.Суворин "Дневник".

"Соловьев, главный начальник по делам печати, велел сказать Шубинскому, что "Павел I может быть сумасшедшим для него, Шубинского,, но не может быть таким для публики." Пришлось в ноябрьской книжке "Исторического вестника" перепечатать три страницы."

"Был И.П.Коровин. "Говорит ли государыня по-русски?" - "Нет еще, она знает, но не решается говорить."
На половине великой княжны Ольги Александровны в клетке канарейка, которая поет "Боже, царя храни". И.П. слышал и говорит, что поет очень хорошо. Выучивший птицу получил высочайший респект."

"Великий князь Сергей Александрович возвратился в Москву. На фонарных столбах полиция срывала афиши: "Возвращается князь Ходынский для охраны Ваганьковского кладбища".

"Театр - это табак, алкоголь. От него так же трудно отвыкнуть."

"Был князь Ухтомский. Разговор о М.П.Соловьеве. Он просто с ума сходит. Он сам рассказывает, что в образе Хитрово ему является дьявол. Он пишет миниатюры. Хитрово попросил их показать одному из великих князей. Проходит несколько дней, является Хитрово и приносит миниатюры. Он кладет их в стол и запирает. Через несколько дней он открывает стол и не находит миниатюр, поднимается шум, делаются обыски у прислуги, у полотеров, он рассказывает своим знакомым, что обокраден. Слышит об этом Хитрово и спешит его успокоить: "Да миниатюры у меня, я их вам не возвращал." - "Но вы мне их приносили." - "Нет." и т.д. Он убедился, что дьявол приходил к нему и смущал. Князь Ухтомский говорил об этом Горемыкину. Горемыкин говорит: может быть, я заменю его, но некем. Куда его девать?"

"Меня обвиняют в том, что я ставлю "Квартирный вопрос". А для меня это любопытно: придет ли публика и какая?"

"Заговорили о государе.
- Вы бы поехали к нему, Вы бы его убедили.
- Если жену свою не убедишь, - сказал Лев Николаевич, - то государя уже подавно.
- Ну, жена другое дело, она слишком близка.
- А государь слишком далек."
читать дальше
//Куинджи// " - Если с Вами поступили несправедливо, то остальные профессора должны бы подать в отставку.
- Они боятся. Все пристроились. У Репина такая квартира, точно церковь, за десять тысяч такой не найдешь."

"Глупости говорят, что мы не созрели для парламентаризма. Напротив, созрели совершенно, да и созревать для этого нечего. Дело обсуждения - самое обыкновенноедело, привычное всем, а дисциплина усваивается легко, если руководитель способный человек."

"Сегодня молодежь университета, технологии, строительных училищ, женских курсов и проч. хотели сделать демонстрацию панихидой по девушке, которая, пользуясь керосиновой лампой, облила себя керосином и подожгла в Петропавловской крепости, куда она была заключена за участие в каком-то политическом деле. Панихиду разрешил митрополит Палладий. К Казанскому собору собралась сегодня толпа. Полиция приготовилась еще вчера, окружила молодых людей и погнала их по Казанской улице в часть. Дорогой девушки пели "со святыми упокой". Масса публики наполняла площадь и улицы. Горючего материала у нас сколько угодно."

"Третьего дня у Чехова пошла кровь горлом, когда мы сели за обед в "Эрмитаже". Он спросил себе льду, и мы, не начиная обеда, уехали. Он испугался этого припадка и говорил мне, что это очень тяжелое состояние. "Для успокоения больных мы говорим во время кашля, что он желудочный, а во время кровотечения, что оно геморроидальное. Но желудочного кашля не бывает, а кровотечение непременно из легких. У меня из правого легкого кровь идет, как у брата и другой моей родственницы, которая тоже умерла от чахотки."
Я дважды был вчера у Чехова в клинике. Как там ни чисто, а все-таки это больница, и там больные. Чехов лежит в №16, на десять номеров выше, чем его "Палата №6", как заметил Оболенский. Больной смеется и шутит по своему обыкновению. Но когда я сказал, что смотрел, как шел лед по Москва-реке, он изменился в лице и сказал: "Разве река тронулась?" Я пожалел, что упомянул об этом. Несколько дней тому он говорил мне, что, когда мужика лечишь от чахотки, он говорит: "Не поможет. С вешней водой уйду."

"Сегодня был граф Степан Апраксин, камер-юнкер, написавший роман "Князь Белелюбский". Это молодой человек, должно быть, совершенно глупый. Он принес мне "мысли" из своего русского романа, написанного по-французски, и спрашивал, одобряю ли я эти мысли? Я старался ему объяснить, что такое роман и что роман должен быть художественным произведением, что "мысли" высказывают разные люди и т.д. Ничего не понял! Говорит только, что мысли эти такие добрые, что генерал Богданович посоветовал ему напечатать их на отдельных листках, чтоб раздавать даром в церквах. "Ну и раздавайте, что мне за дело." - "Но я советовался с отцом Смирновым, и он нашел, что мысли эти не могут быть пропущены цензурой." Черт знает что! Я говорил ему резко. Уходя, он спросил: "А не правда ли, это хорошо, что такой молодой человек, как я, распространяет добрые мысли?" Я ему сказал, что молодой человек должен быть молодым человеком и что, может быть, добрые мысли окажутся совсем не добрыми. Вечером от него письмо, просит позволения, чтоб я разрешил ему посвятить роман мне. Я отвечал, что этой чести не желаю: бывают же такие идиоты!"

"В "Москвоском сборнике", изданном Победоносцевым, в статье о печати задается вопрос: "Можно ли представить себе деспотизм более насильственный, более безответственный, чем деспотизм печатного слова?"

"Целые вечера сижу за антикварными каталогами и выбираю книги. Любезная страсть! Надо иметь какую-нибудь страсть, а это - самая невинная и милая."

"Можно подкатывать под трон государя, но отнюдь не под трон министра, который имеет полную возможность Вас устранить за какой-нибудь ничтожный пустяк. И это называется прессой?"

"Чехов говорил, что будет переводить Мопассана. Он ему очень нравится. Он научился по-французски достаточно."

"Государю говорил Гурко, что очень трудно принимать меры и предупреждение антиеврейских беспорядков - войска радуются, когда евреев бьют. Государь, перебивая: "А я, знаете, признаться, и я рад, когда их бьют."

"Сегодня вечером Боря вошел и говорит:
- Правда, что Порт-Артур вошли английские корабли?
- Правда.
- Что же это государь, проглотит такую обиду?
- Отчего не проглотит? Он только полковник.
- Ну пускай он произведет себя в генералы и таких обид не прощает."

"Один адвокат: "Это - гвоздь дела, который мы разберем психологически." Это гвоздь-то?"

"Один почтовый чиновник промочил пролитою водою на несколько рублей почтовых марок и с отчаяния, что заплатить нечем, пошел и повесился."

"Запрашивал телеграммой Петербург, как принята в России речь Чемберлена. Сегодня у Щукина все возмущались. Такую речь можно сказать только в пьяном виде. Чемберлен применил к России поговорку, что "обедать с чертом можно, только имея длинную ложку." С англичанином и с длинной ложкой ничего не достанется - все возьмет себе и сожрет."

"Вчера Яворская мне говорила, что ее поклонники постоянно угрожают застрелиться, когда она не отвечает на их любовь. "Да вы бы им сказали: "Стреляйтесь." Охотников не нашлось бы."

"Но ведь недостаточно для благородства и честности только считать себя честным и благородным. Надо уважать права другого на это же самое..."

"Если ближе присмотреться к истории, то ряд революционных вспышек окажется почти непрерывным. То, что я вижу и наблюдаю теперь, - это бессилие правительства против кучки нигилистов."

"Мы переживаем какое-то переходное время. Власть не чувствует под собою почвы, и она не стоит того, чтоб ее поддерживать. Беда в том, что общество слабо, общество ничтожно, и может произойти кавардак невероятный. Он нежелателен."

"Полемика должна резать ножом остроумия или одушевления, иначе она - плохое дело."

"Мне говорят многие: "Я признаю дуэль в важных случаях, в исключительных, но не из-за вздора". Вот в этом-то и беда, что вы признаете все-таки ее. А вы не признавайте и в важных случаях - тогда она не будет иметь места в случаях пустых."

"Вечер у Ефремова. Ему 68 лет. Сколько этот человек литературных фактов, слышанных им от разных лиц, унесет в могилу. Сколько раз я ему говорил, чтобы он записывал. "Не могу, - говорит. - Вот если б кто сидел в другой комнате и записал. Когда говоришь, одно сменяет другое, вспоминается невольно. А с пером в руке не знаешь, с чего начать."

"Чехов сегодня пишет. "Я бы на Вашем месте роман написал. Вы бы теперь, если бы захотели, могли бы написать интересный роман, и притом большой. Благо купили имение, есть где уединиться и работать." Он бы, на моем месте, конечно, написал. Но я на своем не напишу. Мне жизнь не ясна."