В символе вина соединились силы стихии воды, всегда устремленной вниз, и стихии огня, всегда направленного вверх. Вино напоминает о вечном цикле смерти и рождения, о силе плодородия и о жертве, о неудержимой страсти земного Диониса и о священном экстазе Диониса небесного. Для этого символа характерна двойственность, подобная двойственности человека. Ведь неслучайно вино почти во всех древних культурах символизировало человеческую кровь. Ощущение этого подобия сохранилось и в современной культуре. Вспомним фразу из «Мастера и Маргариты» Булгакова: «Кровь давно ушла в землю, и там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья...»
Но двойственность вина — это стремление не к разделению, а к объединению, встрече противоположностей.
Вино напоминает о неразрывной связи щедрой природы и человеческой культуры. Ведь его создали плоды земли и человек, которому боги даровали способность творить. Руки мастера растят, оберегают, а затем создают из ягод — нет, не «продукт питания», а драгоценность. Вино может пережить своего создателя на годы и даже века.
Вино стало также символом связи человеческого и божественного. Желтеющие листья египетских виноградников шептали па ветру имя своего бога: «Шаи, Шаи...» Шаи, бог виноградной лозы, — это и ангел-хранитель человека, бог доброй судьбы. Шумерская богиня Нгештинана, «Виноградная лоза небес», пророчествует, толкует сны. Принося себя в жертву ради брата, она полгода проводит в подземном царстве.
Вино объединяет нас, таких разных, сидящих за одним праздничным столом. И связывает мир настоящего с бесконечностью других миров. Ведь вино подобно вдохновению и творчеству. Золотые сны, фантастические образы ждут лишь нашей смелости и наших усилий, чтобы воплотиться в музыке, в камне, на бумаге... Вино напоминает не только о земном, но и о духовном плодородии, о способности творить и дарить.
Вино говорит о терпении и неспешности. Оно может долго жить в глубине погребов, подобно похороненному в земле зерну, а затем появиться на свет солнца — юное, звонкое. И как виноградный росток прокладывает путь к свету, следуя своему неизбежному пути, так и мы в жизни ищем свой единственный подлинный путь.
Вино впитывает в себя саму суть солнечного света и излучает его в долгие зимние вечера. В золотой и алой глубине винной бутыли нам видятся «июнь, июль и август», золото и жар лета. Вино дарит воспоминания, связывает прошлое с настоящим. Оно сухое — как знойный воздух над виноградниками, как полуденный звон колокола на старой башне. Сладкое — как спутанные, полные стрекота луговые травы, как изумрудная тень в кустах бузины. Терпкое — как неотвязный комариный звон, как полынь, как запах тополя в дождь. А из самой глубины, где очертания воспоминаний уже теряются, мы пьем живую историю, как корни виноградной лозы пьют соки земли. Ведь на каждой бутылке играют такие же солнечные блики, что светят нам с голландских натюрмортов: в выпуклом стекле отпечаталась память о бочках средневековых монастырских подвалов и о теплых плечах амфор. Так и наша кровь несет в себе память об иных берегах и, подобно раковине, поднятой волнами из глубин моря, виток за витком уводит все дальше в воспоминания — о прошлом лете, или о солнечных берегах молодой Греции, или о тех давних временах, которые мы почти помним, но тщетно пытаемся разглядеть.
Вино напоминает о еде как трапезе, пире. Для этого пира Ной посадил в еще сырую, облегченно задышавшую под солнцем землю виноградный черенок. На этом пиру Ганимед-Водолей зачерпывает полную чашу небесного вина с зернами звезд. На этом пиру через хлеб или вино, к которым так привыкли, мы можем глубоко понять давно известные слова о вечном цикле смерти и возрождения.
Символ вина говорит нам о чуде преображения. О новом вине, разрывающем старые мехи, о шести свадебных сосудах Каны. О том, как помутневшая в сердцах людей вода старой веры очищается и возрождается. Зеленый змий может преобразиться в змея Шаи, и, если сердце человека чисто, Шаи проведет его к миру вечного блаженства.